Чтение онлайн

Это был весьма точный портрет высокопоставленного дилетанта, каким и был Геринг. Но еще более ощутимый удар горделивому сибариту предстояло испытать чуть позже, когда он услышал следующие слова Шахта: «Он выглядел настолько театрально, что его можно было сравнить разве что с Нероном. Одна женщина, приглашенная на чай его второй женой, рассказала, что он вышел к ним в одеяниях, напоминавших римскую тогу, в сандалиях, украшенных драгоценными камнями, с множеством перстней с бриллиантами на пальцах, весь увешанный драгоценностями, да еще и с накрашенным лицом и помадой на губах».

В зале раздался хохот, а Геринг заерзал на скамье и проворчал: «Это не то место, где стоит говорить о подобных вещах. […] Не понимаю, зачем они все это оглашают… Это могло бы подождать!» Между тем допрос продолжился, и около полудня Шахт сделал важное признание.

«Шахт: В 1938 году я еще не думал о том, чтобы устранить Гитлера. Но сознаюсь, что затем сказал, что, если по-другому не получается, придется его убить.

Джексон: Вы имели в виду “мне придется его убить” или кто-то другой должен был его убить?

Шахт: Если бы мне представился случай, я убил бы его собственноручно».

При этих словах Геринг выпрямил спину, бросил на Шахта убийственный взгляд, потом схватился руками за голову. Геринг был явно сражен этим признанием в заговоре против фюрера и не услышал продолжение, которое несколько смутило обвинителя.

«Джексон: Хорошо, но какими бы ни были ваши действия, о них никто ничего не знал, поэтому в иностранных досье во Франции, которые, по вашим словам, были тщательно изучены гестапо, не нашлось отражения этих действий, не так ли?

Шахт: Да, я не мог объявить об этом в газетах заранее». Вечером того дня капитан Гилберт пришел в камеру к Герингу, желая оценить действие произведенных днем залпов. «Геринг пожаловался на мигрень, – вспоминал психолог, – попросил через меня у немецкого врача таблетки. Он выглядел рассеянным и убитым, причиной мигрени явно был Шахт. “Вот болван! Он, видно, надеется спасти свою шкуру, оговорив меня, – но вы же видели, куда это его завело! Что я делаю в своем доме, никого, кроме меня, не касается. Не думал, что такой умный человек оказался настолько глуп, чтобы до такого опуститься. Кстати, я никогда не крашу губы…”».

Однако какими бы тяжелыми ни были депрессия и головная боль, ум этого человека продолжал работать. «Подумав хорошенько, – писал дальше Гилберт, – он решил, что свидетельства Шахта и Гизевиуса дают ему прекрасную возможность создать новую легенду об ударе ножом в спину для объяснения войны и поражения: “Теперь я понимаю, почему поляки так вызывающе отнеслись к нашим требованиям в 1939 году. Эти предатели сказали им, что если они будут сопротивляться, в Германии произойдет революция. Если бы их не подбадривали, мы, возможно, смогли бы решить это дело мирно между собой, и тогда войны не было бы”. Сдвинув брови и расширив ноздри, он с презрением высказался по поводу планов Шахта устранить Гитлера и предотвратить войну и сказал, что лучше было бы умереть, чем способствовать поражению собственной страны. Мы беседовали еще некоторое время, но Геринг упорно уходил от разговора о скандалах, связанных с фон Бломбергом и фон Фриком, а также с его попыткой оказать давление на свидетеля Гизевиуса».

Между тем Геринг, огорченный накапливавшимися откровениями о его проделках в прошлом и нынешних интригах, начал ради развлечения интересоваться событиями в мире. Особенно его привлекали новости, касавшиеся усиления напряженности между Востоком и Западом. Одиннадцатого мая он сказал молодому адвокату Вернеру Броссу: «Либо западные державы постараются объединить экономику трех зон оккупации и создать для населения терпимые условия жизни, либо массы посчитают коммунизм наименьшим злом, и тогда останется только один выход: создание немецкой социалистической республики. […] Война против Советского Союза станет неизбежной, если западные державы попытаются объединить три зоны оккупации и создать буферное государство для сдерживания СССР. В этом случае им понадобится достаточно сильная личность, которая сможет объединить вокруг себя всех немцев. И тогда они вспомнят обо мне! Но меня, к несчастью, уже не будет на этом свете…» Так, несмотря на все, что произошло, Геринг все еще продолжал считать себя мессией!

Однако «обвиняемый № 1» даже не подозревал о глухих противоречиях, которые разделили людей, призванных судить его и охранять [725] . Но из новостей о том, что сопровождало работу трибунала, по крайней мере одна, С ноября 1945 года внутренние разногласия в суде относительно свидетелей вынудили уехать генерала Донована, помощника которая до него дошла, заставила Геринга сильно задуматься: тридцать два аккредитованных в Нюрнберге американских журналиста периодически делали прогнозы относительно приговора, который будет вынесен каждому из подсудимых, и 12 мая Вернер Бросс сообщил Герингу последние результаты: тридцать два человека из тридцати двух предсказали, что Геринг будет признан виновным и что его приговорят к смертной казни… «Я сообщил об этом Герингу по его просьбе, – вспоминал Бросс, – после чего он принялся настойчиво расспрашивать меня о результатах прогнозов относительно других обвиняемых, но я не смог ответить ему точно. В конце концов он сказал мне хмуро, что лучше бы он пустил себе пулю в лоб в августе 1945 года. Потому что все, что он тут делает, не имеет никакого смысла».

Однако продолжение процесса показало, что Геринг не сделал для себя абсолютно никаких выводов из событий, которые произошли в течение семи последних лет: война против Польши была для него «превентивной»; поражение под Москвой в конце 1941 года он объяснял тем, что немецкие генералы не осуществили «гениальный план фюрера»; Гитлер, по его мнению, ничего не знал о «мероприятиях» по ликвидации евреев; а наступление в Арденнах, «последняя по-настоящему гениальная идея Гитлера», едва не изменило ход войны!.. Таким образом, Геринг полагал, что «легенда о фюрере» могла продолжать жить и что Гитлеру и его верному паладину уготовано почетное место в истории. В общем, надежда на бессмертие помогала Герингу жить…

Но после допроса Шахта наступила очередь Дёница и Рёдера, и Герингу пришлось спуститься на землю. Оба адмирала придерживались общей позиции: Германию окружали враги, требовалось защищаться, высшие офицеры обязаны были подчиняться приказам верховного командования. Однако Рёдер несколько отклонился от этой линии, сказав, что фюрер «ввел его в заблуждение относительно своих мирных намерений» и что он «вел себя как невменяемый» после 1941 года. Геринг оставил без внимания эти замечания, он шутил с соседями, дремал и упорно зевал. Но резко проснулся 20 мая, когда британский обвинитель сэр Дэвид Максуэлл-Файф принялся цитировать протоколы предварительных допросов. А протокол допроса Рёдера содержал его меморандум – соображения о причинах поражения Германии, – который адмирал написал в Москве 28 августа 1945 года [726] . Когда сэр Дэвид начал зачитывать наиболее важные места из этого документа, прошлое Геринга вновь ударило по нему.

«Максуэлл-Файф (читает): “В самом начале 1938 года у меня были переживания личного характера, которые, несмотря на то что они не касались военно-морского флота, непосредственно вызвали у меня потерю доверия не только к Герингу, но и к искренности фюрера. Положение, в котором оказался в результате своего несчастного брака фельдмаршал фон Бломберг, сделало невозможным его дальнейшее пребывание на посту главнокомандующего вооруженными силами. Слишком поздно я пришел к заключению, что Геринг всеми силами стремился добиться поста главнокомандующего вооруженными силами вместо Бломберга. Он поощрял этот брак, поскольку он делал Бломберга неподходящим человеком для занятия этой должности. […] Геринг еще ранее установил за ним слежку, о чем я узнал из более поздних высказываний”. Разве вы этого не говорили?

Рёдер: […] Этот документ я писал в таких условиях – со мной обходились истинно по-рыцарски, – что я без всяких колебаний сообщил об этом высшему генералу комиссариата внутренних дел, когда меня об этом попросили.

Максуэлл-Файф: Я лишь хочу знать, правильно ли, что вы это заявили?

Рёдер: Да. Я сделал эту запись. И совершенно верно, что впоследствии мне пришла в голову мысль, что Геринг способствовал этой женитьбе. […] и, несомненно, Геринг очень хотел стать главнокомандующим вооруженными силами, но фюрер сам расстроил его планы.