Чтение онлайн

В этом старании он столкнулся с особыми трудностями. В отличие от других правительств меньшинства он не мог выбирать между правыми и левыми в поисках партийной поддержки. Его кабинет был сформирован с особым анти – социал – демократическим мандатом, и для обеспечения необходимого большинства он мог обращаться только к правым. Да и его программа была составлена так, чтобы апеллировать к реакционным партиям, обещая жесткую экономию общественных расходов и сдвиг налогового бремени, несколько облегчающий положение владельцев собственности. Также она обещала более чем щедрую помощь опутанному долгами сельскому хозяйству и особые срочные меры для сельского хозяйства восточных районов.

Несмотря на перечисленные меры, многие члены Немецкой национальной партии сохраняли обычную враждебность. Совершенно не впечатленные «мандатом Гинденбурга» правительству, они нашли его зараженным либеральными элементами, а продолжающееся в Пруссии сотрудничество партии «Центра» и социал – демократов вроде бы подтвердило их подозрения в левых наклонностях Брюнинга. Под сильным давлением аграриев националисты в конце концов отдали свои голоса против предложения социал – демократов и коммунистов о недоверии, но Гугенберг в одном из своих редких выступлений в рейхстаге дал понять, что это был лишь тактический маневр, не означающий действительной поддержки правительственной программы. «Мы с большим недоверием относимся к намерениям и составу нового кабинета. <…> В свое время мы столкнемся с последствиями этого отсутствия доверия».

Таким образом, несмотря на возлагаемые на него надежды, «<кабинет Гинденбурга» не смог изменить ход событий, как на это надеялись. Причиной затянувшейся тупиковой ситуации стала не только обструкция партий, но также новый уход Гинденбурга с политической сцены после того, как правительство приступило к работе. Кабинет создавался как президентский. Имея в своем распоряжении чрезвычайные президентские права, он должен был продемонстрировать решимость Гинденбурга противодействовать разобщенности партий и парламента. Хотя президент был готов поддержать правительство Брюнинга всем весом своих должностных полномочий, он не оказал ему поддержку какими бы то ни было политическими жестами. Пока Брюнинг был занят разбирательствами с Гугенбергом, Гинденбург хранил молчание: не было никаких признаков личной заинтересованности президента в успешной деятельности правительства. Однако также является правдой то, что Брюнинг не просил о дополнительной помощи. Он старался не посвящать президента в свои трудности с рейхстагом и предпочитал сражаться, не вовлекая в свои схватки президента. Но только без открытой поддержки Гинденбурга правительство оказалось в каком – то смысле отрезанным от огромного источника силы, и нация быстро приучилась смотреть на него как на очередной кабинет, ведущий беспомощную и безнадежную борьбу против капризов рейхстага. Оппозиционные партии, в свою очередь, всячески пытались дискредитировать кабинет, называя его обычным партийным правительством, беззастенчиво эксплуатирующим имя и престиж президента.

Двойственность отношения Гинденбурга преследовала Брюнинга весь период его канцлерства. Она не только не позволила ему воспользоваться престижем маршала – президента, который все еще был очень велик, но также повлияла на сотрудничество между канцлером и президентом, оставив последнего не связанным никакими обязательствами, а первого практически лишила свободы действий. При этом виноваты были, скорее всего, оба – и Брюнинг, и Гинденбург. В отличие от Штреземана Брюнинг, казалось, редко желал президентского вмешательства, которое могло разрешить конфликт. И он, и Гинденбург не сомневались, что президентская позиция «над партиями» предпочтительнее любого прямого вмешательства, которое может повредить его тщательно выпестованному непартийному авторитету. Учитывая природную пассивность маршала, ему вовсе не претила роль второго плана, поскольку освобождала его в собственных глазах, так же как и в глазах нации, от прямой ответственности за политику канцлера. Однако такая отчужденность превращала в пародию президентское лидерство.

Когда Гинденбург не находился в центре внимания, он проявлял меньше сдержанности, и его взгляды и желания имели отчетливое влияние на кабинет. В соответствии с обещанием Брюнинга, правительство сразу разработало проект аграрной программы, обеспечившей более высокие тарифы и меры по контролю импорта. В оппозиции, правда вялой, оказались министры, чьи партии выражали интересы промышленности и малого бизнеса, но позиция Шиле, представителя Гинденбурга, была неуязвимой. Более того, все понимали, что немецкие националисты могут быть расколоты, только если правительство сумеет привлечь их аграрное крыло, и никто не желал вмешиваться в этот процесс. Все же президент не был удовлетворен. Он упорно требовал скорейшего завершения специальной программы помощи восточным регионам и постоянно жаловался на ее медленное продвижение. Кабинет имел серьезные сомнения, будет ли выделение субсидий само по себе концом трудностей на востоке. Некоторые министры понимали, что необходимы более существенные инициативы со стороны фермеров и что более серьезное внимание в планах должно уделяться таким человеческим факторам, как праздность и некомпетентность. Но по настоянию президента программы протаскивались очень быстро и без существенных дополнений, чтобы удовлетворить его нетерпение. Ободренные заступничеством Гинденбурга, некоторые правительственные партии, имеющие особые интересы и собственные планы, проводили их, как будто кабинет Брюнинга был обычным парламентским правительством. Баварская народная партия отклонила предложенное повышение пивного налога (очень чувствительный вопрос для Баварии, где пиво очень любят), а экономическая партия выдвинула возражения против повышения налога с оборота. На этот раз Гинденбург вмешался, и благодаря его личному обращению был достигнут компромисс. Однако критики быстро увидели в этом маневрировании доказательство лишь некоторого отличия «правительства Гинденбурга» от неудачливых предшественников. Как написал Ганс Церер в «Тат», «апеллирование Брюнинга к новой концепции государства могло быть успешным, если бы оно использовалось против экономических интересов, а оно используется для поддержки этих интересов. По этой причине судьба эры Брюнинга предрешена: она не станет началом новой позитивной эры, а лишь ускорит распад и кризис. В этом смысле она, конечно, имеет значение, но вовсе не в том, в каком хотелось бы».

Неэффективность «мандата Гинденбурга» ощущалась на протяжении и следующих недель. Едва в рейхстаг был передан новый бюджет, как усилившийся кризис безработицы потребовал увеличения ассигнований. В поисках нового источника дохода кабинет решил ввести чрезвычайный налог для тех, кто устанавливает заработную плату, и для некоторых других групп населения. Правительственные партии снова оказались в оппозиции к этому предложению, а немецкая народная партия даже решила в порядке протеста отозвать министра финансов Мольденхауэра. Предвидя это решение, Мольденхауэр подал в отставку. Опасаясь за судьбу кабинета, Брюнинг попытался убедить министра остаться на посту, но Мольденхауэр отказался. Была сделана попытка привлечь авторитет президента, но, когда Мейснер спросил Мольденхауэра, передумает ли он, если его попросит президент, тот сначала ответил «нет». Поразмыслив, он пришел к выводу, что, скорее всего, все – таки передумает. Но если он останется в кабинете, ему придется уйти из партии, и он попросил коллег избавить его от такого шага. И снова неспособность правительства справиться с партийной политикой стала болезненно очевидной. Узость партийных интересов была снова продемонстрирована, когда место Мольденхауэра занял министр экономики Герман Дитрих. Демократическая партия, в которую он входил, настояла, чтобы Дитрих пошел на этот шаг под свою собственную ответственность, подчеркнув, что занятие им этого поста не обязывает партию принять бюджет.

Нельзя сказать, что президент всегда находился за кулисами. В некоторых случаях, когда вопрос был близок его сердцу, он появлялся на сцене, а поскольку это обычно происходило, когда нужно было отразить некоторые атаки реакционеров, он не слишком тревожился об эффекте его действий. Одно из таких вмешательств произошло в разгар парламентского кризиса. 30 июня 1930 года последние оккупационные войска должны были быть выведены из Рейнской области. По этому поводу были запланированы праздничные мероприятия, на которых планировалось присутствие президента. Такое участие требовало сотрудничества с возглавляемым социалистами прусским правительством, которое находилось под постоянным прицелом со стороны друзей Гинденбурга из Немецкой национальной партии. Стараясь держаться в стороне от министерства Брауна, Гинденбург отказался подписать совместную прокламацию, утверждая, что он хочет избежать всех признаков отсутствия единства, которые могут возникнуть в процессе формулировки взаимно приемлемого текста. Но Браун заверил президента, что подпишет любую прокламацию, одобренную Гинденбургом, и тому пришлось сдаться. Проблемы возникли, когда Браун обнаружил, что в предложенном президентом тексте не упоминается Штреземан, хотя вывод оккупационных войск был в основном его заслугой. Поскольку президент отказался вносить какие – либо изменения, Браун опубликовал собственную прокламацию [25] . Позднее Гинденбург, решивший угодить всем, сделал примирительный жест: он не стал воздавать почести Штреземану публично, но попросил Брюнинга положить венок на его могилу в день завершения вывода войск.

Этот инцидент омрачил празднование, и отброшенной им тени так и не суждено было рассеяться. Осенью 1929 года прусским правительством были распущены региональные организации «(Стального шлема» в Рейнской области и Вестфалии по причине проведения ими нелегальной военной подготовки. Подобная деятельность нарушала положения Версальского договора о демилитаризации и затрудняла и без того нелегкие переговоры о выводе оккупационных войск, в которых тогда участвовал Штреземан. Тем не менее Гинденбург вмешался по просьбе «(Стального шлема» и потребовал аннулировать решение о роспуске. Он не слишком упорствовал, пока не был принят план Юнга, но, подписав соответствующие законы, стал более настойчивым. Он очень хотел продемонстрировать свои истинные симпатии, и факт, что «Стальной шлем» почти исключил его из своих рядов за подписание плана Юнга, казалось бы, только подхлестнул его усилия. После эвакуации оккупированных зон снова возобновились просьбы о легализации объявленных вне закона групп. В президентский дворец потоком поступали телеграммы от членов организаций, выражавшие их самое горячее желание пройти парадом перед маршалом, когда он почтит визитом Рейнскую область.

Мюллер пообещал оказать содействие в решении вопроса с прусским правительством, но покинул свой пост раньше, чем успел что – либо сделать. Через два дня после назначения Брюнинга канцлером Гинденбург обратился к нему за помощью. Брюнинг был готов пойти навстречу президенту, но министр внутренних дел Вирт и министр иностранных дел Куртиус такого желания не выразили. Вирт считал запрет законным и оправданным и не видел повода вмешиваться. Куртиус считал разрешение деятельности групп «(Стального шлема» в тот момент несвоевременным по внешнеполитическим соображениям и предложил отложить решение на шесть месяцев после вывода войск. Но лидеры «Стального шлема» продолжали оказывать давление. Полковник Дюстерберг – второй человек в организации – публично объявил, что «Стальной шлем» не доверяет Куртиусу и Вирту. Вместо того чтобы поддержать своих министров, подвергшихся таким необоснованным и безапелляционным нападкам, Гинденбург удвоил усилия, выступая от имени «Стального шлема». Он сообщил Брюнингу, Куртиусу и Вирту, что не видит причин откладывать переговоры со «Стальным шлемом» только потому, что «оратор заявил о своем недоверии двум министрам». Чтобы избежать инцидентов с оккупационными силами, он хотел подождать с разрешением на возобновление деятельности до завершения вывода войск, но ждать шесть месяцев он был вовсе не намерен.

Брюнинг честно попытался надавить на прусское правительство и добиться аннулирования декрета. Браун не отказывался вступить в переговоры с лидерами «Стального шлема», но настаивал, чтобы они обратились к нему лично, поскольку юрисдикция Гинденбурга не распространяется на внутренние дела Пруссии. Переговоры между прусскими властями и лидерами «Стального шлема» начались, но продвигались очень медленно. В качестве цены за аннулирование декрета о роспуске Браун и Северинг потребовали, чтобы «Стальной шлем» подтвердил законность первоначального запрета и дал обещание больше не заниматься противоправной деятельностью. Гинденбург снова вмешался. В откровенно невежливом письме к Брауну он объявлял роспуск местных организаций «Стального шлема» неоправданным и незаконным и уведомил, что не прибудет на торжества в Рейнскую область, если справедливость не будет восстановлена. Вопреки обычной любезности, Гинденбург передал письмо прессе одновременно с его отправкой прусскому министру – президенту. Браун, однако, оказался нечувствительным к такому давлению, и деятельность «Стального шлема» в Пруссии была разрешена только после того, как его лидеры торжественно пообещали прекратить нелегальную военную подготовку – эта формулировка ясно признавала законность первоначального запрета. Но это так, если рассуждать теоретически. А на практике очень немногие заметили скрытый смысл обязательств лидеров «Стального шлема», зато каждый почувствовал, что прусское правительство было вынуждено пойти на уступки. Своим беспардонным вмешательством Гинденбург помог дискредитации прусского правительства. Такую же вину можно возложить и на Брюнинга, потому что письмо было написано с его ведома. Канцлер одобрил этот шаг не только потому, что симпатизировал «Стальному шлему», но также потому, что хотел заручиться поддержкой президента на будущее. Дни предстояли нелегкие.

Перспективы принятия правительственного бюджета были далеки от радужных. Крыло немецких националистов, возглавляемое Гугенбергом, проявляло обычную враждебность, да и в правительственных партиях назревало беспокойство. С другой стороны, сотрудничество с социал – демократами все еще оставалось для Брюнинга неприемлемым. А тем временем социалистические лидеры начали сожалеть об уходе Мюллера и зондировали почву для сближения с Брюнингом. Тот, однако, игнорировал их подходы. Президент просил его вести несоциалистический курс, и он считал делом чести оправдать его доверие. Согласие с левыми лишило бы его существенной поддержки правых. А учитывая внутренние разногласия социалистов, у Брюнинга не было никакой уверенности, что они не отрекутся от любого соглашения, достигнутого между ним и их лидерами, так же как они отказались от своего же собственного товарища – канцлера Мюллера – всего лишь несколькими месяцами ранее. Кроме того, Брюнингу представлялось маловероятным, что Гинденбург даст ему чрезвычайные полномочия, предусмотренные статьей 48, если он пойдет на сближение с социалистами и не получит большинства.