Чтение онлайн

Проблема сосредоточения кампании на президенте создала немало сложностей. Не все «средние» партии были ему целиком и полностью преданны. Демократы опасались, что продолжающийся упор на его роль может помешать будущей коалиции с социалистами, на которую они продолжали надеяться. Точно так же партия «<Центра» не могла полностью игнорировать свое участие в прусском правительстве Брауна – Северинга. Да и демократы не изменили свой образ мысли, когда их руководители в конце июля объединили партию с «Юнгдойчер Орден», одной из наиболее умеренных провоенных организаций, с помощью которой они надеялись возродить свой боевой дух. Каким – то образом они нашли возможность вывешивать на своих митингах и черно – красно – золотой, и черно – бело – красный флаги. Они заявляли, что делают это, чтобы продемонстрировать свою лояльность государству, а не преданность каким – либо особым интересам или группам. Они не использовали имя Гинденбурга, но желали воплотить его дух. Они даже переименовали свою партию, назвав ее государственной, чтобы особо подчеркнуть предмет их первейшей заботы.

Как и государственная партия, все остальные буржуазные партии поспешили выразиться в духе беззаветной преданности долгу и справедливости, которые нация всегда ассоциировала с именем маршала. Желая отмежеваться от дискредитированных «групп интересов», они поспешили заверить своих избирателей, что всегда были против «торговцев интересами» и желали служить только государству и нации, и никому более. Это была безнадежная попытка, поскольку таким образом отрицалась сама природа этих партий, и она была быстро похоронена существующими реалиями. Когда были предприняты усилия для объединения этих партий в «блок Гинденбурга» или организации их сотрудничества в «(программе Гинденбурга» (с упоминанием имени президента или без него), законные интересы, идеологические различия и личное соперничество свели эти усилия на нет. Их результатом стали всего лишь несколько совместных предвыборных воззваний, а в одном или двух случаях было организовано техническое сотрудничество по ряду ограниченных вопросов.

В конечном счете виновником неудачи этих усилий стал сам Гинденбург. Поскольку все они были сосредоточены вокруг его личности, только он мог дать тот объединяющий импульс, которому подчинились бы партии, пекущиеся о своих узких интересах. Помимо этого его решительная, прямая позиция помогла бы сконцентрировать внимание на предмете обсуждения кампании. Если страна должна была вынести суждение относительно использования им своих полномочий, ей следовало объяснить, с какими целями он их применял. Даже принимая во внимание ограничения по причине возраста и должности, все же следовало предусмотреть ряд его выступлений и заявлений. Но страна не слышала и не видела своего президента. Гинденбург воздерживался от любых публичных вмешательств в кампанию. Он проявил некоторый интерес к деятельности консервативной народной партии и нашел несколько ободряющих слов для кандидата от умеренного крыла Немецкой национальной партии, но, как было объявлено его помощниками, «для президента рейха дело принципа – не вмешиваться в избирательную кампанию».

Его пассивность помогла сделать еще более неясными основные моменты кампании, потому что объяснение своему молчанию, которое он дал, основывалось на смешении непартийного статуса президента с неполитическим. Хотя он не был связанным с какой – либо конкретной партией или партиями, его должность никогда не была и не могла быть неполитичной. К тому же в последние месяцы она приобрела дополнительное политическое значение. Если ранее он был арбитром в решении национальных проблем, теперь он стал официальным лидером нации. Кабинет Брюнинга был «его» правительством, бюджетный декрет был президентским, и избирательная кампания вращалась вокруг его лидерства. Списав ее на очередное соревнование между партиями, Гинденбург помог скрыть ее истинное значение и стократ усложнил задачу Брюнинга и его сторонников.

Судя по всему, Гинденбург этого не понимал. Как всегда, он стремился стоять у руля, избегая противоречий, и его очень беспокоило, что люди, к которым он чувствовал свою близость по рождению и воспитанию, отвернулись от него. Даже теперь было много свидетельств того, что немало друзей и помощников президента не одобряли развития событий. Консервативная лига – организация, оставшаяся от консервативной партии имперского периода, – потребовала от своих сторонников поддержки Немецкой национальной партии как единственной монархической партии. «Стальной шлем», на выручку которого Гинденбург пришел совсем недавно, предоставил своим членам право решать самостоятельно, поддерживать ли Гинденбурга, проголосовав за народных консерваторов, или подать свои голоса за нацистов или немецких националистов. А немецкие националисты занялись публикацией прогугенбергских заявлений таких военных сподвижников маршала, как фельдмаршал фон Макензен, генералы фон Айнем, Гальвиц и Белов. Старый друг Гинденбурга адмирал фон Шредер – председатель Национального Союза немецких офицеров – выступил за Гугенберга. В то же время немецкие националисты торжественно предостерегли от необоснованного использования имени Гинденбурга, хотя сами не испытывали ни малейших сомнений, упоминая его, когда это было им выгодно. Так, в одной из листовок Немецкой национальной партии был выражен протест против названия правительства Брюнинга «кабинетом Гинденбурга» на основании того, что каждый кабинет (даже социалистов Мюллера и Хильфердинга) назначается президентом рейха. Бесстыдно перевирая факты, в ней было сказано, что правительство Брюнинга подрывает позиции президента, пытаясь уничтожить Немецкую национальную партию – «партию, голосовавшую за Гинденбурга». Молчание президента поощряло подобные искажения: одним лишь словом он мог бы положить конец, по крайней мере, самым вопиющим измышлениям.

Несмотря на то что бездействие Гинденбурга усложняло задачи правительства, Брюнинг воспрепятствовал даже самой постановке вопроса об обращении президента к избирателям. Такое обращение могло, по крайней мере, напомнить общественности тот факт, что маршал оставался центральной фигурой на политической сцене. В июле Лебель предложил открыто попросить Гинденбурга адресовать нации такое обращение. Послание должно было «рассеять туман взаимного недоверия, поддержать тех, кто лишился надежды, и показать всем, что ни один класс или группа людей не могут сами по себе освободиться от страданий и что спасти нас может только лояльное сотрудничество». Мейснер побоялся, что таким образом Гинденбург окажется втянутым в кампанию, и посоветовал не делать этого. Однако Гинденбург не отверг сразу же это предложение. Он поинтересовался мнением Брюнинга, а также навел справки, не должны ли, независимо от запросов Лебеля, президент и правительство опубликовать совместное обращение. Брюнинг довольно долго думал – его официальный ответ был дан только через шесть недель – и отверг оба предложения. Он разделял опасения Мейснера относительно плана Лебеля, но также не был уверен в реакции общественности на независимое обращение. И не важно, насколько общим будет его содержание – недоброжелательная оппозиция может ухватиться за него и объявить односторонней поддержкой со стороны президента не только правительства, но и партий, лояльных правительству. Канцлер чувствовал, что не может подвергнуть старого маршала таким испытаниям. Тем более что оставалась вероятность вмешательства президента на более позднем этапе – чтобы помочь урегулировать кризис: «…действительно, решение трудных вопросов, к которым мы движемся, вероятнее всего, будет зависеть от его влияния». Исходя из таких обстоятельств, Брюнинг счел нецелесообразным прибегать к этому решающему шагу и преждевременно ослаблять его эффективность.

Брюнинг понимал, что это будет вовсе не обычная избирательная кампания, и допускал, что по внутренним и внешнеполитическим причинам было бы очень желательно подчеркнуть лидерство президента. Между прочим, немецкие националисты больше всего опасались, что он сделает именно это и тем самым вынудит их вести кампанию в открытой оппозиции к Гинденбургу. Брюнинг также видел, что кампания развивается не так, как хотелось бы, и что его попытки отбивать бесконечные нападки нацистов и немецких националистов не дают желаемого результата. Но даже и теперь он не обратился к Гинденбургу за полной и активной поддержкой, необходимой для пояснения истинных намерений кампании. Да и было маловероятно, что президент окажет ему такую поддержку.

Пассивность Гинденбурга была не единственным препятствием для эффективной правительственной кампании. Если бы сам Брюнинг был сильной личностью, его воля и убежденность могли бы сгладить недостатки президентского молчания. Но этот стеснительный, замкнутый человек не мог воодушевить нацию, чья поддержка ему была так необходима. Его отчужденность, холодный реализм и бесстрастные речи не могли зажечь огонь в душах миллионов людей, не имевших работы и надежды. Им требовался восторг и щедрые обещания. «Брюнингу, чтобы хотя бы в какой – то степени укрепить свою позицию, не хватает контакта со страной, с людьми, веру и доверие которых он должен попытаться завоевать любой ценой. Ведь если он хочет справиться с партиями, ему надо мобилизовать тех, кто стоит над партиями, – избирателей. Он должен срочно найти сотню талантливых ораторов, способных понятно и напористо отстаивать его политическую линию. Он должен завоевывать доверие масс в тысячах статей в тысячах газет. <…> Он должен разработать всеобъемлющую долгосрочную программу…» – писали в журнале «Дневник».

Но все речи Брюнинга продолжали страдать от «малокровия», и он оставался неспособным убедить страну в том, что имеет необходимые знания, энергию и желание. Он так и не смог найти хороших ораторов, которые смогли бы передать его мысли населению так же эффективно, как тысячи нацистских ораторов распространяли идеи Гитлера. Среди сторонников правительства почти не было людей, способных говорить красноречиво и убедительно.

Более того, без единства и координации правительственный лагерь представлял собой нечто хаотичное и нестабильное. Главные сражения велись вокруг демократической республики, между теми, кто хотел видеть ее укрепившейся, и теми, кто надеялся ее уничтожить. Кампания велась везде, в том числе и среди членов кабинета. В то время как Шиле выражал надежду, что «вся эта система, как можно скорее, сгинет в преисподнюю», Брюнинг и Каас заверяли электорат в том, что канцлер стремится охранять демократию и просто старается ее дисциплинировать. Вестарп и Тревиранус утверждали, что спасение Германии зависит от полного лишения социал – демократов любого политического влияния, а Брюнинг предлагал работать со всеми, кто хочет служить отечеству. Являясь наследником Штреземана, Куртиус пытался вести осторожную и умеренную внешнюю политику, а Тревиранус как раз в это время счел необходимым заявить, что настал час для пересмотра границ Германии и Польши. От Тревирануса отрекся Брюнинг, который объявил, что он и Куртиус ответственны за ведение внешней политики Германии и потому «вопрос о подобных авантюрах не стоит». В то же самое время участники кампании из партии «Центра» получили команду заверить своих слушателей, что если внешнеполитическая тактика «Центра» отличается от принятой Гугенбергом, то их цели одинаковые.

Все эти неясности неизбежно производили впечатление нерешительности, и они лишь усилили широко распространившиеся опасения, что победа правительства положит начало еще более серьезным трудностям. Вместе с заботой Брюнинга о получении большинства в новом рейхстаге, такие шатания, казалось бы, предполагали возрождение старой парламентской системы с ее бесплодными спорами. Те, кто видел спасение страны в авторитарном режиме, были уверены, более чем когда – либо, что они не должны поддерживать правительственную партию. Отсутствие согласованности, организационные и финансовые трудности, испытываемые партией, стали причинами неспособности народных консерваторов выбрать единого депутата из своих рядов.

Поскольку Брюнинг не мог быть уверен в том, что найдет достаточную поддержку справа, он не исключал полностью возможность будущего сотрудничества с социалистами. Учитывая свой антисоциалистический мандат, он не решался обратиться к ним открыто, а брошенные им намеки были такими неясными, что социал – демократы не могли найти в них утешения. И они снабдили нацистов и немецких националистов свежим военным снаряжением в их крестовом походе против марксизма.

Отчеты о выборах 14 сентября продемонстрировали силу стремления нации к уверенному лидерству и авторитарной дисциплине. Утратив веру в способность Брюнинга их обеспечить, люди покидали партии, поддерживающие правительство. Кроме партии «Центра» и Баварской народной партии, которые черпали свою сплоченность из духовной дисциплины католической церкви, а также аграрной крестьянской и экономической партий, которые не утратили материальной привлекательности, умеренные партии потерпели катастрофическое поражение. Даже партия «Центра» лишилась множества юных католиков, которые перешли в радикальные партии. В выигрыше оказалась нацистская партия, и поскольку она была наиболее успешной в привлечении новых голосов избирателей, то оказалась второй по величине партией, получив 107 депутатских мест, в сравнении с 12 местами, полученными ею двумя годами раньше. Следующими по числу мест шли коммунисты, получившие 77 мест, тогда как ранее у них было 54 места. Они увеличили количество своих избирателей частично за счет социал – демократов, а частично за счет эффективного призыва новых членов. Удивительные успехи этих партий были завоеваны благодаря их обещаниям сильного целенаправленного лидерства и радикальных перемен. Они также продемонстрировали, как плохо новый президентский режим представил себя нации.