Чтение онлайн

Однажды, как рисует смелая историческая фантазия, прогуливаясь с неким простаком, ювелиром Марано, за городом и проходя с ним мимо ущелья, Беппо со свойственной ему хитростью стал намекать, что здесь должен быть зарыт клад, в чем он удостоверился с помощью волшебного прута или какого-то другого талисмана. Клад этот, по его словам, нетрудно добыть, стоит только пустить в ход науку, немного денег, а главное – хранить это дело в тайне. Простак поддается увещаниям, дает Беппо «60 унций» и видит во время полнолуния, как подымается пламя (благодаря, разумеется, фосфору), дрожит волшебный прут, так что Марано повелительно требует, чтоб клад был вырыт. Наступает ночь, простак, дрожа от страха и восторга, приступает к делу. Обливаясь потом и кряхтя, он усердно работает заступом, меняясь с Беппо, как вдруг раздается пронзительный крик, гремят цепи, и шесть дьяволов бросаются на бедного Марано, избивают его немилосердно, не трогая, впрочем, Беппо, который и привел их сюда, нарядив в козью шкуру и вымазав им лица жженою пробкою.

Марано, несмотря на всю свою глупость, понял, в чем дело, и решился после случившейся катастрофы прибегнуть к помощи кинжала. Беппо, услыхав об этом намерении, начал смотреть другими глазами на свое палермское царство. Царство это показалось ему теперь истощенным, полным всевозможных скорбей и зол, увеличивающихся с каждым днем, – одним словом, близким к падению, недостойным, чтоб из-за него тебя закололи. Сказано – сделано, и Беппо покидает Палермо, чтобы, как увидим впоследствии, пуститься в дальний путь; или, как говорит его биограф, «он убежал из Палермо и прошел весь мир».

II

Прежде нежели приступим ко второму отделу истории Беппо, мы позволим себе несколько философских размышлений.

Бегство Беппо из Палермо, к которому мы теперь пришли, застает нас в европейской истории в эпоху Парижского мира. Старая феодальная Европа, в то время как Беппо пускается странствовать по всему миру, только что покончила одну из своих неистовых драк, или войн, и улеглась, чтоб вздремнуть и позевать, пока пройдут головная боль, синяки, слабость, одним словом – все дурные последствия побоища, потому что драка была довольно продолжительная: она тянулась семь лет. Но не тяжелый сон после опьянения или драки предстоял феодальной Европе, после которого можно было снова напиться и драться, – нет, Европа заснула, чтоб умереть! Ее пробуждение последовало уже не при неистовой драке, но при серьезном восстании демократии, которая затянула свою боевую песнь на дальнем западе, чтобы потом победоносно обойти весь мир и древнюю, мертвую, феодальную Европу (после долгих страданий) возродить для новой, промышленной жизни.

Во время бегства Беппо, как мы уже сказали, Европа была погружена в последний лихорадочный сон перед смертью. Увы, с нами и нашими детьми предстоящих поколений будет еще хуже, если не подумают о том обстоятельстве, что при родильных муках, во всяком случае, присутствует надежда, тогда как при смертных муках всякая надежда исчезает.

Философское размышление, к которому мы хотели перейти, касается родственного нашему предмету громадного развития шарлатанства и бесконечного различия шарлатанов, которые, с нашим Беппо в одно время, в последнюю половину прошлого столетия, наводняли всю Европу. Это был собственно век обманщиков, плутов, энтузиастов, двойников, мечтателей, загадочных личностей, простых и сложных шарлатанов и шарлатанов всяких форм и красок. Какая масса магнетизеров, магиков, каббалистиков, сведенборгианцев, иллюминатов, распятых монахинь и беснующихся проходит перед нашими глазами! К этой группе инквизиционный биограф причисляет еще вампиров, розенкрейцеров, масонов и проч., и действительно, стоит только вспомнить Шрепфера, Калиостро, Казанову, Псальманазара, Грехема, шевалье д’Эона, Сен-Жермена, чтоб восстановить в своем воображении полную картину шарлатанства. Казалось, что все дома умалишенных распахнули свои двери или, скорее, как будто из мрачных недр ада выступило его страшное, безобразное население, чтобы принять участие в неистовой пляске бешеного маскарада. А между тем, если мы хорошенько вдумаемся в этот факт, то придем к убеждению, что он был вполне последователен. Разве не должны были перед европейским миром, в его последнем лихорадочном сне, носиться беспорядочные виденья, вызванные расстроенным воображением. Тихий, едва слышный стон в образе парламентских петиций, волнений по случаю дороговизны, возмущений папистов, атеистических сочинений и проч. вырывается из груди спящего больного, но не избавляет его от адских гостей и сатурналий, этих видений умирающего мозга. Разве в древнем римском мире, испускавшем дух под бременем неправедных дел, чтоб затем при более сильных страданиях возродиться вновь, не было разных чародеев и чудотворцев вроде Аполлония Тианского – пока наконец не явился искупитель!

Но, оставив фигуральный язык, мы должны сознаться, что как гниющие вещества в физическом мире привлекают к себе нечистых тварей, так в нравственном мире социальное падение привлекает к себе шарлатанов. Стоит только взглянуть на это дело глазами логика или политикоэконома. В подобный период социального падения так называемое излишнее народонаселение, т. е. народонаселение, которое во время прежних руководителей индустрии – высших классов, Ricos Hombres1 аристократии и проч. – не могло найти ни работы, ни вознаграждения, – увеличивается еще числом людей, не принадлежащих ни к какой профессии, тунеядцев и других невыразимых индивидуумов, награжденных прожорливым аппетитом, удовлетворять который нет никаких средств. При этом знаменательно то, что при увеличении народонаселения, самые вожди индустрии превращаются в вождей праздности, вследствие чего излишнее народонаселение управляется все хуже и хуже, потому что ему не указывают «что делать», а на труде-то и основывается всякое правление. Таким образом, свеча зажигается с обоих концов, и число загадочных существ растет с неимоверной быстротой. Каждый живущий, говорят, «должен жить» или хочет во что бы то ни стало жить – задача, которая с каждым днем делается трудной и заставляет прибегать к крайним средствам.

К общему политико-экономическому упадку в подобное время присоединяется еще обыкновенно крайний упадок нравственного принципа, и для многих эти оба явления так естественны, что они видят между ними необходимую, взаимную связь. Это мнение, по-видимому, совершенно справедливо, а между тем с тех пор, как известное религиозное чувство вышло из моды, сделали жалкую ошибку и, как говорят в обыденной жизни, «заложили лошадей сзади кареты». Политико-экономический благодетель рода человеческого, не обманывайся голыми софизмами! Народные бедствия, если ты хочешь знать, это «Божий суд», которому, во всяком случае, предшествовало народное преступление…

Народная бедность и народная безнравственность идут рука об руку, и постоянно увеличивающееся число невыразимых существ делается все голоднее и лживее. Не видим ли мы тут основных условий шарлатанства, – грубый материал и творческую силу, – оба в полной деятельности. Безнравственность – это грубый материал, голод – творческая сила, и чего нельзя сделать из этих двух двигателей? При этом нужно заметить, что безнравственность служит грубым материалом не только для обманщиков, но и для большей части обманутых. В сердце, как бы оно ни было просто, заключается вернейший инстинкт ко всему доброму, непреодолимое отвращение ко всему дурному и ложному. Даже Мефистофель не может обмануть бедную, невинную Маргариту, потому что у него написано на лбу, что он никогда не любил ни одной живой души. Подобное испытывали многие заурядные обманщики, и нечто подобное случилось с нашим героем Беппо. Если мы теперь владеем такой массой грубого материала, чтоб из него не только создавать шарлатанов, но даже питать и занимать их, пока не истощится творческая сила голода, то невольно возникает вопрос: какой же мир должен был выйти из всего этого? Чудо заключается не в том, что в XVIII веке были подобные шарлатаны, а в том, почему не народилось их бесчисленное количество.

Во время одной Французской революции, пожар которой многое истребил, какая громадная масса шарлатанства могла бы гореть ее огнем, окруженная не смрадным удушливым дымом, а великолепным, грандиозным пламенем, далеко разбрасывающим свой свет. Граф Сен-Жермен, двадцать лет спустя, в том же Париже мог бы создать новое учение, учредить союз братства и равенства, сделаться народным оратором и явиться совершенно в другом виде. Шрепферу не нужно бы было застреливаться таким таинственным образом в Розентале, потому что он мог бы, как полугероический якобинец, торжественно принести себя в жертву на площади революции.

Дар шарлатана обыкновенно природный дар, но иногда он приобретается, а обстоятельства содействуют или препятствуют его развитию. Если бы Беппо Бальзамо родился в наше время англичанином, то он не вызывал бы духов, а добывал бы себе средства к жизни и прославился бы в звании какого-нибудь правительственного шпиона, ирландского ассоциалиста, фабриканта ваксы, издателя книг или ловкого редактора. При этом читатель не должен упускать из виду, что шарлатаны во всякое время состояли из явных и тайных шарлатанов. Последние, когда у них требуют объяснения, громко отрекаются от других и даже от самих себя. Отношение этих обоих родов, смотря по изменчивым стремлениям века, различны. Если век Беппо был веком явного шарлатанства, то в этом-то и заключалась, – что доказывают все французские революции, – главная причина его отличия от нашего времени, времени тайного шарлатанства. К сожалению, подобное время еще более заслуживает презрения, хотя уже и теперь можно заметить, что этому времени, с Божьей помощью, скоро будет произнесен смертный приговор.

Этим мы заканчиваем наши философские размышления относительно характера, причин, процветания, упадка и ожидаемого исчезновения шарлатанства, чтобы снова возвратиться к нашему рассказу.

Беппо летает, как ворон Ноева ковчега, над водяною пустынею развратной европейской жизни, высматривая, нет ли где падали. Не погибнет ли неопытный вороненок в этой громадной бездне, не поглотит ли его морское чудовище, не умрет ли он с голоду или не попадет ли, наконец, в пасть дьяволу? О, не бойтесь за него. Хотя его глаз обозревает только незначительную часть великого целого, но у него чутье удивительное: различные способности, как, например, подделываться под чужую руку, он уже развил в истинный талант, а хитростью и бесстыдством – этой необходимой принадлежностью шарлатана – владеет в совершенстве.

О деятельности и приключениях его после бегства из Палермо инквизиционный биограф не сообщает нам никаких сведений. Героя нашего мы встречаем уже в Мессине, куда он, вероятно, убежал, как в ближайший от его родины город. Отсюда, нужно полагать, он намеревался перебраться на континент. Что же касается до известного Альтотаса, с которым он здесь встретился и с которым отправился в Египет, где они из пеньки делали шелк, наживали большие деньги, затем отправились на Мальту, где учились в лаборатории и где наконец Альтотас умер, то не знаешь, что и сказать об этой истории. Биограф не упоминает, к какой нации принадлежал Альтотас: был ли он грек или испанец, да, к несчастью, не разрешает и самого вопроса – существовал ли когда-нибудь этот мудрец.