Чтение онлайн

Нетерпимость и враждебность не приносят пользы никакому делу, а тем менее делу нравственной и религиозной истины. Умный человек отлично понимает, что «при каждом споре, в тот момент, когда мы начинаем сердиться, мы перестаем бороться за истину и вступаем в спор уже за самих себя». Не следует сомневаться в том, что Вольтер и его последователи, как вообще все люди, живущие и действующие в Божьем мире, наконец могли бы направить свои силы к добру. При самом пристрастном суждении нужно согласиться, что при всем зле он совершил и много добра. Как знаменательны для нас эти немногие слова: он нанес смертельный удар суеверию. Этот страшный призрак, живший во мраке и боявшийся света, исчез без возврата со всеми своими пытками и отравами. И это была его великая заслуга. Разве крик: «Смерть папистам!», неопределенный или притворный ужас пред «смитфильдскими кострами» не производят действия на некоторые умы и в наше время? Кто хоть немного вглядывался в признаки нашего времени, тот мог заметить, что не только «смитфильдские костры», но и «эдинбургские колодки»37 (которые также не следует забывать) – вещи далеко, далеко лежащие позади нас, отделенные от нас стеною веков, хотя прозрачной, но твердой, как алмаз. Суеверие скрылось в свою нору, чтоб там умереть; предсмертная агония может продолжаться десятки и сотни лет, но смерть уж у него в сердце, и ему не придется более бременить землю. Что вместе с суеверием исчезнет и религия – кажется нам неосновательным опасением. Религия не может исчезнуть. Дым горящей соломы может на время заслонить небесные звезды, но они появятся вновь. В заключение мы считаем нужным повторить давно известное мнение, что верующему человеку неприлично смотреть с ужасом и отвращением на неверующего, – к нему следует относиться только с сожалением, надеждой и братским участием. Если он отыскивает истину, разве он не брат нам и не достоин сожаления? Если он не ищет истины, то разве он также не брат нам и не достоин еще более сожаления? Старинный писатель Людовик Вивес38 рассказывал повесть о том, как мужик убил осла за то, что тот выпил луну. Полагая, что мир не может обойтись без луны, он и убил осла, чтоб вновь возвратить ее миру. У мужика было доброе намерение, но он был глуп. Мы не последуем его примеру и не убьем верного слугу, который нас так долго возил. Не луну выпил он, а только изображение луны в своем жалком ведре, из которого он, может быть, пил с самым невинным намерением.

Дидро39

Деяния христианских апостолов, на которых более восемнадцати веков основывается мир, заключаются в таком малом объеме, что могут быть прочитаны в один час. Деяния французских философов, значение которых уже близится к концу, занимают чуть не целую печатную десятину, и чтения их хватит на целую жизнь. Даже и этот запас, по-видимому, неполон, и трудно определить время, когда он достигнет окончательной полноты. Перед нами четыре новых тома, рассказывающих о трудах, путешествиях, успехах, любовных похождениях и неудачах Дени Дидро. Не прошло и двух лет, как мы познакомились с биографиями Вольтера и Жан-Жака, а между тем какая необозримая масса воспоминаний покоится еще мирным сном в петербургской библиотеке, ожидая пробуждения и выхода в свет. Материалов этих достанет на всю жизнь, и если б Томас Парр начал читать их ребенком, то, вероятно, и на своем сто пятидесятом году он не справился бы с этим чтением. Но когда окончится и предстанет перед нами полный отчет о деятельности этих философов – мы не знаем и только надеемся, что когда-нибудь же истощится запас исписанной или печатной бумаги и труд рано или поздно будет приведен к концу.

Но тем не менее мы все-таки не хотим сказать, что смотрим на это изумительное богатство с сожалением; напротив, с исторической точки зрения мы смотрим на него с терпением и даже удовольствием. Мемуары, как бы они ни были длинны, правдивы и даже глупы, едва ли могут достигнуть огромного количества. Чем глупее они, тем легче их бросить в печь. Если они правдивы, то у них можно кое-чему поучиться, будь в них хоть только одно подтверждение и повторение фактов.

Между тем как мы со дня на день ожидаем великого назначения, предстоящего литературе и которое ей придется исполнить в ближайшем будущем, перед нами все более и более выясняется тот факт, что задача литературы, собственно, заключается в области истины, внутри которой «поэтическая фикция» примет совершенно новый образ, если только будет дарован ей туда доступ. А вследствие этого можно будет предсказать, наверное, что громадной массе романистов и подобных писателей в новом поколении придется выбрать одно из двух: или удалиться в детские и трудиться для детей, несовершеннолетних и полупомешанных людей обоего пола или, еще лучше, всю свою фабрикацию бросить в помойную яму и дарованные им способности употребить на изучение и изображение того, что «истинно», – в этом отделе найдется для нас много незнакомого и имеющего для нас громадное значение. Поэзия – как все более и более будут убеждаться в этом – есть не что иное, как высшее знание, а единственный, настоящий роман (для взрослых) – это действительность. Мыслитель – это поэт, провидец. Пусть пишет тот, кто, благодаря своему верному зрению, «видит», – если его взгляд глубок и наделен вдохновением, он будет дарить нас творческими и поэтическими созданиями, если же он смотрит простыми, не вдохновенными и обыденными глазами, то пусть по крайней мере он будет правдив и пишет «мемуары».

Нам, еще не слишком отдаленным от восемнадцатого «парижского» века, это время представляется не волшебною тканью всемирной истории, а только запутанной массой нитей и концами этих нитей, приготовленных для тканья и называемых «мемуарами». Но к счастью, из их руководящих правил мы можем усвоить себе простой план, предписанный самой природой: отыскивать в них то, что может, собственно, содействовать нашему труду, будь это в форме умственного поучения, нравственного урока, забавы или развлечения. Бурбоны, впрочем, следовали более упрощенному методу, которому нередко подражают и в других странах. Они запрещали доступ к «гробницам» философов, надеясь, что их жизнь и произведения этим способом постепенно скроются из глаз и изгладятся из памяти людей, вследствие чего, так сказать, и затормозилось все дело. Нелепые Бурбоны! Деяния философов совершались не где-нибудь в углу, но происходили на виду у всех, перед досадными взорами целого человечества. Они не могут быть скрыты ни в каком случае; чтоб бороться с ними и побеждать их – необходимо видеть и понимать их.

Для нас, как их непосредственных последователей, верное понимание их составляет дело безусловной необходимости; они были нашими предшественниками и оставили нам такой-то и такой-то мир, и нам придется пахать их поле, на котором еще и теперь стоит их хлеб. Прежде всего мы должны узнать, что это за поле и что за люди и хозяева были наши предшественники. На этом-то основании мы и приветствуем все достоверные записки о философах и охотно знакомимся с замечательной жизнью Дидро, надеясь и в ней найти какую-нибудь добычу.

При всяком явлении самым важным моментом бывает конец. И действительно, эпоха восемнадцатого или философского века была концом социальной системы, созданной тысячелетием и только с некоторых столетий, как и все человеческие произведения, начавшей приходить к разрушению. Разрушение социальной системы – дело не совсем приятное не только для человека, принадлежащего к ней, но и для постороннего зрителя, а между тем наступит время, когда это разрушение превратится в окончательную развалину. Деятельные руки уже забивают клинья, работают ломом и топором, всюду кипит жизнь и движение. Тут уже валится не один камень или горсть пыли, а падают массы камней и вздымаются целые облака и вихри пыли. Случается также, что здание поджигают, – гнилое строение быстро загорается, пламя, раздуваемое ветром, и треск рухнувших башен – все это представляет интересное зрелище, а усердные рабочие воодушевляют себя еще громкими и веселыми криками. Но никто из рабочих не может так скоро заметить обильные результаты своих трудов, как разрушитель. С его стороны будет, по-видимому, разумно, если он, измеряя действие причиной, признает свой труд наилучшим и величайшим; так, Вольтер, например, будет смело объявлен своими современниками и последователями не только величайшим человеком своего времени, но и всех прошедших времен, словом, такой великой личностью, которую едва ли когда и производила природа. Добрая, старая природа! Она в каждое время своего существования продолжает производить необходимое; так, с невозмутимым спокойствием произвела она и «энциклопедическое мнение», которое, по всему вероятию, уже не придется ей более произвести.

Таким зажигательным и разрушительным периодом был «век Людовика XV»; когда социальная система подгнила и в нее проникли дождь и стужа, то дрожавшие от холода обитатели, чтоб придать своему жалкому жилищу веселый вид, решились прибегнуть к неблаговидному средству – поджечь его. Неблаговидным мы называем только их поступок, потому что самая суть дела требовала этого, и придуманная мера была неизбежна: тем или другим способом, а дом, как поймет всякий, необходимо было перестроить. Мы видим, как еще в настоящее время в Европе продолжают разрушать и вывозить обломки, а вместо них возводят уже новое здание.

Познакомиться с жизнью Дидро – это значит познакомиться с сущностью этих событий, узнать, какое влияние производят они на душу мыслящего и действующего человека, какой своеобразный характер, окраску и форму придают его жизни. Но к несчастью, после всего написанного об этом деле оно все-таки не выяснилось. Для нас, иностранцев, многое в этом хозяйстве и методе жизни и действий остается темным, как темен сам человек и склад его внутренней природы. Уже несколько лет тому назад автор настоящего очерка оставил всякую надежду понять не только какого-либо человека, но и самого себя. В каждом человеке, несмотря на невзрачность его фигуры, заключается целое духовное царство, изображение целого мироздания; будучи не более шести футов ростом, он невидимо поднимается вверх и вниз, исчезая в области необъятного и вечного. Жизнь, сотканная на изумительном «станке времени», представляет, так сказать, цепь света с примесью таинственного мрака, – только тому, кто ее создал, понятна она.

Если мы относительно Дидро хоть в слабых чертах представим себе его личность, а его характер, условия, при которых вращалась его жизнь, и самую жизнь поместим на наш маленький, любительский театр (под нашу собственную шляпу) и вновь разыграем ее с умеренной иллюзией и драматическим эффектом, то, согласно общеупотребительному выражению, «поймем» его и тем будем довольны.

Первое вступление Дидро на литературную арену было крайне несчастно. Все его произведения писались с лихорадочной поспешностью и лежали с равнодушием страуса в пустыне случая. Ему пришлось жить во Франции в горькие дни, в эпоху иезуитского журнала «Де Треву», во время завистливой и дряхлой Сорбонны. Он был слишком беден, чтоб дать толчок иностранной прессе в Келе или другом месте, опрометчив и неосмотрителен, чтоб искать помощи у тех, которые бы могли поддержать его, и, таким образом, чтоб перо его не было праздно, он принужден был писать многое, чему не следовало бы и появляться на свет. Вследствие этого его произведения, как листья Сивиллы, разлетелись во все концы мира. Долгое время не было даже сносного издания его сочинений, да и до сих пор не явилось ни одного, которое в каком бы то ни было отношении можно назвать удовлетворительным.

Два крайне небрежных, напечатанных в Амстердаме без ведома автора издания, «или, скорее, безобразные, изуродованные отрывки», – вот все, что видел мир при его жизни. Только несколько лет спустя Дидро узнал об этом издании и встретил известие «громким смехом», не приняв никаких мер против подобного злоупотребления чужой собственностью. Из четырех изданий, впоследствии напечатанных или перепечатанных, ни одно не может назваться полным и систематическим. Последнее издание Бриера, известное нам лично, напечатано недурно, но при этом нет порядка в размещении статей, отсутствие всякой связи и объяснений, словом, если принять во внимание наши современные требования, от всей души пожелаешь, чтобы подобное издание вовсе не являлось на свет. Бриер, по-видимому, нанял какое-нибудь лицо разыграть роль издателя, или, скорее, нескольких лиц, потому что «издателями» они подписываются во множественном числе; нередко звездочка указывает на примечания, помещенные в конце страниц, а под ними читаешь напечатанную мелким шрифтом подпись: «Редакторы».

Но к несчастью, путешествие по этим страницам бесполезно; прочитав два или три тома, мы приходим к убеждению, что этим путем ничего не выиграешь. Указанные примечания в строго логическом смысле означают только: читатель, ты видишь, что мы, издатели, числом двое, действительно существуем, и если б мы что-нибудь понимали в тексте, то, наверное, сообщили бы тебе – «редакторы». Впрочем, эти «редакторы» – весьма вежливые люди и, при всем своем невежестве, сохраняют отличное расположение духа. Одну услугу, впрочем, они, или Бриер вместо них (если только Бриер скрывается под этой подписью, как мы нередко подозреваем), оказали нам, отыскав и напечатав давно отыскиваемую и давно потерянную «Жизнь Дидро» Нежона. Любители биографий уже несколько лет скорбели об утрате этой рукописи и даже теряли всякую надежду увидеть ее вновь. Любимый ученик Дидро, Нежон, написал его биографию, но, увы, куда она делась? Вероятнее всего то, что было темно в фаталисте Дидро, получило здесь освещение, – может быть, не проложена ли здесь «светлая улица» чрез всю литературу XVIII столетия? И не был ли Дидро, давно восхваляемый, «как лучшая энциклопедическая голова, когда-либо существовавшая», такой же головой в новой практической, философской, экономической и пищеварительной энциклопедии жизни? Кроме того, Дидро был известен как самый бойкий и приятный говорун своего времени, – и чего после этого не вправе мы ожидать от его биографии, если вспомним, что, при своих скудных условиях, сделал Босуэлл из Джонсона!