Чтение онлайн

Импульс первоначального прорыва отбросил защитников на дюжину шагов, но теперь они контратаковали единой воющей массой в четыреста или пятьсот человек. Валерий вздрогнул, когда стрела ударила в его шлем в дюйме над правым глазом, и он приготовился к удару, его глаза искали в рядах варваров человека, который хотел его убить. Всегда был один: единственный человек, который жаждал твоей крови больше, чем кто-либо другой; который видел в твоем лице все, что он ненавидел больше всего в этом мире. Это заняло мгновение, потому что его взгляд, естественно, упал на британских чемпионов, рослых мужчин, которые казались еще выше из-за накрахмаленных извести волос с шипами и рогами, которые были лучшими в своем племени и вооружены длинными железными мечами или копьями из ясеня с широкими лезвиями. Они сражались с обнаженной грудью, чтобы доказать свою храбрость, украшали кожу синими татуировками, которые рассказывали историю их наследия и храбрости в бою.

Но человек, который хотел убить его, не был чемпионом. Невысокий, с прямыми, грязно-светлыми волосами и худощавым телосложением, с которого свисала грязная рваная рубашка, он выглядел почти безобидным в этой толпе воинов, потому что у него не было ни меча, ни копья, а только изогнутый кинжал с лезвием, сиял голубизной от постоянного соприкосновения с точильным камнем. Но его глаза говорили о другом. Они горели враждебностью, перетекающей в ненависть: бессмысленным обещанием насильственной, мучительной смерти. Все это Валерий заметил за то время, которое потребовалось его врагу, чтобы сделать один шаг. Он знал, что низкий рост этого человека может быть преимуществом в таком бою, и это делало его вдвойне опасным. Потому что битва будет происходить выше живота, и он подойдет низко, под большой щит, и этот блестящий клинок будет искать незащищенные гениталии римлянина или пытаться подрезать ему сухожилия. У Валерия похолодело внизу живота. Да, это будут яйца. Затравленные глаза говорили о невыносимой потере. Потеря, за которую можно было отомстить, только наведя ужас на ее виновников.

Мощный грохот возвестил о том, что первые бритты столкнулись с центром римской стены щитов. Он почувствовал, как удар сотряс линию, принеся с собой грохот, подобно раскатам грома, когда сотни мечей начали молотить по окрашенным дубовым щитам, как будто, стирая эмблему Двадцатого в виде атакующего вепря, они уничтожали самих людей. Над краем своего щита он наблюдал, как его враг идет с крайнего левого края британской атаки. Справа от мужчины стояли воины покрупнее и лучше вооруженные, но инстинкт Валерия подсказывал ему, что именно здесь таится настоящая опасность. Когда горящие глаза скрылись ниже уровня щита, он сосчитал удары сердца: раз, сделал еще шаг; два, он присел, готовясь переместиться под щит и нанести удар снизу вверх, чтобы клинок достиг крупной артерии в паху; три. Полагаясь на силу своего плеча, Валерий ударил щитом вперед и вниз, так что закругленный железный умбон ударил атакующего бритта выше переносицы, разбив нос в мягкую кашицу, от удара его глазные яблоки вылезли из орбит, а расколотые кости черепа вошли глубоко в мозг. От удара левая рука Валерия онемела, но, когда он был нанесен, его правая уже двигалась, молниеносный взмах гладия вспорол горло его врагу с алой вспышкой. Он чувствовал, как внутри него вспыхивает пламя ликования, как это всегда случалось, когда он отнимал жизнь, и он пытался его заглушить, потому что верил, что дикая, атавистическая радость стыдит его. Он никогда не раскрыл и не пытался объяснить это чувство, выходящее за рамки братства на поле боя. Только те, кто испытал это, могли понять эту самую элементарную из человеческих реакций на самые основные человеческие переживания: выжить и убить. Внутренний огонь вспыхнул и погас, в одно мгновение сменившись холодным расчетом. Силурское копье слева от него нашло слабое место под доспехами. Он отбил его укрепленным краем скутума и, вызывающе рыча, вернулся в строй, край щита зацепился за край щита его соседа.

С хриплым дыханием в груди он прислушался, пытаясь оценить ход сражения и впервые заметил наполняющую горло вонь от горящих хижин и амбаров, мусорных ям, навоза животных и человеческих экскрементов, которые беспорядочными кучами лежали вокруг. Основная сила британской атаки пришлась на середину римского строя, и именно здесь были сосредоточены вопли бессильной ярости и крики искалеченных и умирающих. На данный момент Валерий был счастлив, что его легионеры смогли сдержать врага. Креспо не мог быть далеко.

Он услышал призыв, которого ждал. — Корницен! — трубач, который маячил позади строя появился у него за плечом. Валерий заговорил с человеком слева от него, крича, чтобы быть уверенным, что его услышат сквозь шум битвы. — По команде, за мной поворот вправо. — Дал время, чтобы приказ прошел по стене щитов. — Дай команду. — Трубач поджал губы и секунду колебался, прежде чем круглый рог протрубил свое сообщение.

Маневр, который приказал сделать Валерий, был сложным и потенциально опасным, и он просил бы об этом только тех, кому доверял свою жизнь. Это означало, что вся линия римлян развернется вокруг него, как открывающаяся дверь. Просто для легионера, находящегося в двух-трех шагах от своего командира, которому нужно было продвинуться вперед всего на полшага, но не для несчастного солдата на крайнем левом фланге, которому пришлось бы прижиматься плечом к своему щиту и пробивать себе путь на десять шагов вперед, опираясь на силу двух мужчин за его спиной, и все это без потери строя. Но десять шагов могли стать разницей между поражением и победой.

Потому что через брешь – если он правильно рассчитал время – Креспо теперь атаковал своими центуриями клином. Стреловидные человеческие тараны, которые пробьют себе путь сквозь ряды врагов, полностью разрушая их сплоченность, а затем развернутся и атакуют их с тыла.

Увеличение интенсивности битвы сказало ему, что он был прав. Он отступил назад и позволил человеку позади себя занять свое место в шеренге. В нескольких ярдах от него руины разрушенной разворотной рубки давали ему выгодную позицию, с которой он мог видеть всю длину британского крепости. Изучая затянутую дымом вершину холма, он понял, что Креспо внес свои поправки план или, возможно, намеренно не подчинился приказу. Два его клина численностью в восемьдесят человек прорвались насквозь к западным воротам, и оттуда в крепость хлынули вспомогательные когорты диверсионной атаки, убивая на ходу и не делая различий между воинами и женщинами и детьми, которых легата приказал взять в плен.

Теперь бритты, с которыми столкнулся Валерий, оказались в ловушке; сотни воинов собрались между двумя линиями легионеров и крепостной стеной. Некоторые пытались спастись, взобравшись на крепостной вал, но от лучников, стоящих у подножия холма, не было убежища. Среди оставшихся раздались резкие крики, и Валерий понял, что они призывают к пощаде. Но пощады не будет. Только долгий сон римского мира.

Римский легион был машиной для убийств, и теперь он наблюдал за работой этой машины. Никакое силурское мужество не могло изменить исход. В замкнутом пространстве длинные мечи бриттов практически не имели места для размаха, и когда они его делали, они тратили свою силу на три слоя твердой древесины, из которых состоял легионерский щит. Гладий был другим. Вонзаясь между щелями в стене щитов, короткие, острые как бритва мечи вонзались в живот и пах, а затем проворачивались и высвобождались, оставляя зияющую рану, которая заставляла человека молиться о смерти. Затем большие щиты двинулись вперед, и мечи снова замелькали. Легионеры Первой когорты работали с нарочитой концентрацией, не делая различий между старыми и молодыми, смелыми и боязливыми. Кельты были зверями, которых нужно было убить. Сначала, Валерий был очарован этим крайне дисциплинированным отсутствием человечности, неумолимым ритмом смерти, который в конечном итоге оставлял у предполагаемых жертв отвисшие от ужаса челюсти и лишал их воли даже к самозащите. Но очарование исчезло, когда отдельные детали резни всплыли в его памяти. В тот момент, когда он почувствовал, что какой-то хрупкий барьер в его разуме угрожает рухнуть, он повернулся и ушел сквозь хаос победы.

Выжившие женщины и дети прятались в поисках защиты среди обломков глинобитных хижин у южной стены. Неподалеку тела старейшин, которые всего несколько мгновений назад стояли рядом с ними, все еще дергались бесформенной кучей. Валерий изучал пленников, но ни один из них не встречался с ним взглядом. Он вспомнил скот, предназначенный для убоя, встревоженный запахом крови тех, кто ушел раньше, но был беспомощен, чтобы избежать своей участи. Тем временем вокруг него продолжались бои: небольшие стычки с участием групп воинов, защищавших западные ворота; отдельные бритты спасались бегством от дюжины легионеров, все еще потерянных в безумии битвы. Воздух наполнился криками. Но один крик был другим.

Это был детский крик чистого ужаса.

Он знал, что должен уйти: что такое еще одна детская жизнь на этой бойне? Но крик повторился, и он понял, что он исходит из одной из немногих уцелевших хижин менее чем в двадцати шагах от него. Двое легионеров стояли в дверях спиной к нему рядом с скрюченным телом женщины в рваном сером платье. Он прислонил свой щит к ограде ближайшего загона для животных и направил острие своего гладия ниже уха ближайшего человека. Легионер замер.

— Первое правило войны, солдат, — тихо сказал Валерий. — Если ты не будешь думать о работе, тебя убьют.

Второй легионер повернулся с нервной ухмылкой. Он вопросительно посмотрел на первого солдата, но Валерий покачал головой и продолжал нажимать на меч ровно настолько, чтобы тот оставался честным.

— Там нет ничего, что вы хотели бы видеть, командир.

— Думаю, я должен решить это сам, солдат. Из какой вы центурии?

— Третьей, второй когорты, командир. Мы...

Приглушенный крик отчаяния прервал его слова, и Валерий протиснулся мимо него и вошел в хижину. Сначала он ничего не мог разглядеть в темноте, но, когда его глаза привыкли к полумраку, он услышал ритмичное шарканье и проследил его до белого пятна позади хижины. При ближайшем рассмотрении пятно было идентифицировано как пара мужских ягодиц, вздымающихся и упирающихся во что-то под ними. Он резко пнул по ягодицам, и вздымание прекратилось. Мужчина повернул голову и уставился на него. Бледные глаза больше не были ничего не выражающими. Они могли принадлежать бритту, которого Валерий, убил ранее. Единственная разница заключалась в том, что у Креспо убийственная ярость была более контролируемой.

— Иди и найди себе шлюху. — Голос центуриона был невнятным от похоти и содержал явное предупреждение. Он презрительно отвернулся и начал нарочито раскачивать бедра взад и вперед в грубом, почти неистовом движении. Через его плечо Валерий мог видеть два испуганных, полных боли глаза. Он помнил крики и удивлялся, почему девочка — ей могло быть не больше двенадцати лет — теперь молчит. Затем Креспо снова пошевелился, и он понял. Одной рукой он удерживал свою жертву, а другой центурион просунул кинжал между губ девушки, приставив острие у задней части ее горла. Ему нужно было только переместить свой вес, и она была бы мертва. Валерий чуть не задохнулся от нахлынувшей на него волны отвращения. Он повернулся, словно собираясь уйти, затем развернулся и со всей силы нанес удар, который попал Креспо по боковой части головы, отбросив его подальше от девочки и выбив кинжал из его рук.