Чтение онлайн

Все эти ковры, хрусталь, серванты с показной посудой не производят на меня неотразимого впечатления. Все это суета и стяжательство, отнимающее у людей в жилище воздух и пространство. Была бы чистая комната, немудреный стол и пара стульев (один для гостей). Ложе для спанья. Ну, и как признак зажиточности – пара кружек (одна для гостей) и хватательные и режущие инструменты в виде ложки, ножа и вилки.

Для моего гардероба хватит трех крючков на вешалке (один для гостей) и чемодана для белья.

Вот за полки с книгами и за цветы на подоконнике голосую обеими руками и даже за герань, ошельмованную критиками всех времен.

Я понимаю, что в этом вопросе безнадежно отстал и недалеко ушел от бочки Диогена. Но уже поздно прививать себе вкус нэпмана и менять свое обывательское существо. А по совести сказать, такого желания никогда не имел и не имею.

В тот период своей разгульной жизни я питался за счет нарпита [29] . Тогда столовые имели неплохую привычку держать на столе, покрытым белой скатертью, нарезанные черный и белый хлеб, горчицу, соль, перец и графин с кипяченой водой в содружестве со стаканом.

Предполагалось, да это так и было, что ко всему этому посетитель попросит первое, на второе свиную отбивную и завершит пиршество стаканом киселя. И все это ему обойдется в 35 копеек. Но такие посетители, как я, считали безнравственным обременять такими просьбами официанток из уважения к их женскому существу. Да можно было и обождать обслуживания. Нужно было только немного вооружиться терпением.

Перец, соль и горчицу я не употреблял, великодушно оставляя столовой. Бухгалтерия могла смело заносить мою щедрость в графу прихода или прибылей. По моему разумению, хлеб и вода были дешевле всего остального и являлись продуктами отечественного производства.

Но я не финансист, а поэтому, возможно, допускаю грубую ошибку в подсчетах. И если это так, то остается только просить дирекцию столовых простить мне это заблуждение. Я очень надеюсь на снисходительность, потому что в дирекции сидят и кормятся не мелочные люди. С тех пор многое изменилось в общественном питании. Возможно, доля вины в этом лежит и на моей совести.

В июле, выйдя из столовой на Петроградской стороне, после такого необременительного обеда, я был остановлен братом Александром. Он удивился, увидев меня. Брат считал, что я по-прежнему обитаю в Витебске.

Вот появилось и еще одно пристанище на Мытнинской набережной в студенческой республике Ленинградского университета.

В это время ближайшим моим другом был одноклассник Нисон Левант. Он тоже приехал в Ленинград и жил на птичьих правах, как и я. В поисках работы мы еще больше сблизились. У него по сравнению со мной было одно важное преимущество. Он хорошо рисовал, и ему удавалось кистью подхалтурить в клубах.

Мы с ним бесполезно клянчили на бирже труда, чтобы нас поставили на учет. Но кто из чиновников биржи мог это сделать, если мы не были даже членами союза [30] . Это тогда имело решающее значение.

В один из дней мы решили, что я должен ехать в Москву на прием к М. И.Калинину.

Мое путешествие началось великолепной белой ночью. Минуя билетные кассы, я сел на скорый поезд, но так же скоро меня попросили о выходе. Пришлось пересаживаться на товарняк. Но там мы не сошлись характерами с кондуктором.

Это был страшно сварливый, неуживчивый человек, который во время движения поезда по крышам вагонов добрался до тормозной площадки, где я уютно устроился. Он не мог примириться с тем, что я еду без билета, хотя великолепно знал, что на товарный поезд билетов не продают. Проводник, наверно, сразу после рождения привык забавляться не погремушкой, а солидной железякой. Поигрывая этой железякой, он предложил мне сматывать удочки, хотя такая рыболовная снасть ожидала меня в магазине. При этом он наговорил столько душевных пламенных слов, которых хватило бы на поддержку паровозной топки на нужной температуре, по меньшей мере, на сто километров пути. Я из скромности не вспоминаю эти задушевные слова. Пришлось на ходу поезда распрощаться с товарняком.

Когда мне надоело шлепать вдоль железнодорожного полотна, я свернул в сторону и завалился в душистую траву. Ночь была теплой, и под балакающие напевы кузнечиков я беспробудно спал до встречи с отдохнувшим солнцем. Было чудесное настроение: я не опаздывал ни на один поезд, проходивший мимо.

Все шло нормально для такого туриста как я. Теперь бы сказали для «дикаря». Но я решительно отвергаю этот титул. Ну какой я дикарь, если окончил семилетку и не бегаю в одних трусах с копьем в руках по лесам Среднерусской возвышенности.

И все же в Вышнем Волочке, где я остановился, чтобы духовную жажду к путешествию подкрепить чисто материальным, я привлек к себе внимание официального лица. На привокзальной площади меня остановил молодой, энергичный товарищ, одетый в цивильное платье. По его манере разговаривать я понял, что это агент уголовного розыска. Он мне откровенно заявил, что встречаться со мной больше не желает, не только сегодня, но и всю последующую жизнь. Он убедительно советовал продолжать прерванное путешествие. При этом он как-то странно смотрел на мой костюм, больше чем на меня. Видимо, в этом городке моды значительно отличались от покроя моей одежды.

В этом откровении мне было неясно только одно: если этот городок перестанут посещать туристы подобные мне, то отпадет необходимость существования учреждения, в котором молодой товарищ получает зарплату. Но наверно, даже в таких городках хватает забот не только о путешествующих, но и о других гражданах, одетых в абсолютно модные одежды.

Мне, наконец, подумалось, что работник уголовного розыска обласкал меня этим заявлением из личной неприязни ко мне. Но скорее всего, это было следствием семейных осложнений, а не отсутствия гостеприимства. Во всяком случае, даже по непроверенным до конца летописным данным, этот славный городок славился гостеприимством во время правления княгини Ольги в 964 году от Рождества Христова [31] .

Человек я покладистый и люблю человечество. Поэтому без особой печали (я решил сделать приятное [работнику уголовного розыска]) покинул этот городок с первым попутным товарняком, оставив несъеденный завтрак в Вышнем Волочке.

Таких путешественников-«дикарей» много бродило по Великой железнодорожной державе.

На четвертый день я прибыл в столицу – город Москву. Почему-то никто не встречал меня с цветами. Я даже не упоминаю о ковровой дорожке, медноголосом оркестре, почетном карауле, да и о всех прочих атрибутах встречи высоких гостей. Наверно, Москва надеялась, что я проследую с песнями в другой город.

Даже носильщики, на что обходительные чиновники, равнодушно пробегали мимо меня точно я человек-невидимка. Правда, багажа у меня не было даже в карманах. Он даже не прорисовывался в туманной дымке будущего. Но все же из вежливости они могли [бы] предложить мне свои услуги.

Вообще, железная дорога относилась к нам, вольным странникам, довольно прохладно.

На товарный поезд нужно было садиться на ходу и обязательно с противоположной стороны по отношению к вокзалу. И нужно было угадать тормозную площадку, не занятую кондуктором. То же самое нужно было проделывать, садясь на пассажирский поезд, с той разницей, что следовало оседлать лестницу (подножку) первого вагона после почтового.