Чтение онлайн

Литва – государство маленькое, всего каких-то шестьдесят с небольшим тысяч квадратных километров. Куда диверсанты поведут Бузько? Сразу в Россию, в Калининградскую область? Или через Белоруссию, которая не будет препятствовать переходу через границу «группы неустановленных лиц»? Кстати, польский вариант тоже не исключается, оттуда легко можно уйти на Запад. Или, может быть, Латвия, которая на словах готова во всем помогать своим прибалтийским соседям, а на деле палец о палец для этого не ударяет. Беглецам вполне достаточно двух суток, чтобы затеряться в одной из этих стран. Перекрывать границы было не в компетенции полиции. Да и вряд ли у пограничников хватит на это сил и людей. Под каждой елкой наряд не поставишь. Ведь ясно же, что Бузько и иже с ним не будут выбираться из Литвы ни на поезде, ни на самолете, ни на автобусе. Разумеется, они пойдут через границу нелегально, что в их положении вполне естественно.

По большому счету, заместителю директора уголовной полиции Шяуляя было глубоко наплевать на тех троих парней, которые помогли Бузько и Гирдзявичусу сбежать. Хотя если бы удалось их поймать, то это был бы очень крупный успех. А значит, и возможность шагнуть на очередную ступеньку вверх по служебной лестнице. И заодно кое-кому утереть нос.

Достав пачку сигарет, Дзиманкавичус задумчиво вытащил из нее сигарету и закурил.

«Если они не дураки, – подумал он, – а дураки такими делами не стали бы заниматься, то, скорее всего, попытаются проскочить на территорию Калининградской области. Там у них, что называется, дом родной. Или, напротив, уйдут в Белоруссию, чтобы запутать следы. В Латвию они вряд ли сунутся. Там у них нет никаких шансов затеряться. Что ж, будем ловить на этих участках».

Взглянув на настенные часы, Касперас с сожалением отметил, что времени для размышлений у него почти не осталось.

«Сейчас, – с неприязнью подумал Дзиманкавичус, – наш дорогой Чижас будет требовать рабочие версии и планы их отработки. В случае удачи он скажет, что это его непосредственная заслуга. Ну, а в случае провала спишет все на того, кто это предложил. И как всегда будет чист. Все-таки хорошо иметь тестя в министерстве…»

Затушив в пепельнице окурок, Касперас нехотя сложил в папку листки с набросками будущих мероприятий по розыску беглецов и поднялся из-за стола. Уже подходя к кабинету начальника, он твердо решил, что идею о причастности Гирдзявичуса к побегу Бузько он придержит. Кто его знает, вдруг именно она-то и «выстрелит»?

Пробуждение было для Макара Капитоновича тяжелым. Болела голова, ныла спина, онемели ноги. В довершение к этому его еще и подташнивало. С трудом разлепив веки, он с удивлением огляделся вокруг. Бревенчатые стены вместо ставшей за эти восемь месяцев привычной серой бетонной «шубы», мягкая домашняя кровать вместо жесткой шконки. И даже нормальное постельное белье с вполне приличным одеялом и перьевой подушкой, от которой приятно пахло.

– Это как это? – сам у себя спросил Бузько, боясь пошевельнуться. – Где это я?

Память медленно, но верно восстанавливала события прошедших суток. Общий подъем в СИЗО, проверка, завтрак, потом ему сообщили, что сегодня он отправляется на этап, поскольку держать в СИЗО его больше не имеет смысла. Дескать, адвокат может сколь угодно долго подавать жалобы и протесты, затягивая таким образом отправку к месту отбытия наказания, а ты давай, отправляйся на зону.

Макар Капитонович ничего тогда не сказал помощнику прокурора. Молча выслушав его тираду, он развернулся и, доковыляв до шконки, повалился на нее, невежливо повернувшись к чиновнику спиной. От завтрака он отказался. На него опять навалились старые воспоминания…

…Была у Макара Капитоновича Бузько одна давняя привычка, которой он не изменял на протяжении тридцати с лишним лет. Появилась она не сразу и не вдруг. Как-то однажды, когда еще были силы и здоровье, Макар Капитонович проходил мимо училища МВД как раз в тот момент, когда там проходил выпуск молодых лейтенантов. Бузько невольно остановился. Он услышал начальные аккорды знаменитого марша «Прощание славянки». Бузько, тогда еще не старый, полный сил и здоровья мужчина, уцепился обеими руками за прутья училищной ограды так, что от напряжения побелели пальцы, прижался к ним лицом и, сам того не замечая, тихо запел:

Он и сам не помнил, когда и почему застряли в памяти слова этой песни. Наверное, где-то слышал их однажды, и вот теперь в такие торжественные минуты они нет-нет да и возникали в голове. На глазах навернулись слезы, но Бузько их не вытирал. Он ничего не видел, кроме развевающегося боевого знамени училища и ровного, монолитного строя выпускников, который чеканил шаг по плацу. Эта картина возвращала Бузько в его военное прошлое, которое началось за этой самой оградой в начале сороковых годов. Тогда в этом здании располагалась 5-я Особая школа НКВД специального назначения. В ней Макар Капитонович проучился с августа сорокового до начала Великой Отечественной войны.

В своей жизни полковник в отставке Макар Бузько видел много парадов и строевых смотров. Но тот июньский парадно-прощальный марш выпускников училища МВД врезался ему в память и перевернул всю душу. С тех пор он по возможности не пропускал ни одного выпуска.

Каждый год, несмотря ни на что, в один и тот же день в середине июля, Макар Капитонович приходил к ограде училища и долго смотрел, как совсем еще мальчишкам вручают новенькие лейтенантские погоны. С усмешкой наблюдал за неизвестно откуда взявшимся у них ритуалом – проходя строем перед трибуной, подбрасывать вверх мелочь, которая, падая на асфальт, издавала мелодичный звон.

Бузько невнимательно слушал, как почетные гости читают по бумажкам занудные напутственные речи, текст которых никогда не менялся. Речи были длинные и какие-то пресно-бездушные, никого не трогавшие за живое. С трепетом смотрел, как новоиспеченные лейтенанты прощаются со знаменем училища, опускаясь на одно колено и касаясь алого полотнища губами. И все эти минуты терпеливо ждал, когда прозвучит заветная для него команда:

– Училище! Под знамя – смирно! Лейтенанты, напра-во! Приготовиться для прощального торжественного марша! Оркестр – «Прощание славянки»!

При первых же звуках оркестра сердце у Макара Капитоновича замирало. Не осознавая, что делает, он мертвой хваткой впивался в прутья ограды и шевелил губами, напевая слова неизвестного автора о прощании донской казачки со своим мужем-казаком, уходившим защищать южных славян, и начинал беззвучно плакать.

Руководство училища вскоре заметило странного человека, каждый год стоящего во время выпуска у решетки забора. Начальник политотдела не раз приглашал его пройти на плац. Особенно настойчивыми эти приглашения стали после того, как в училище узнали, что Бузько – один из первых выпускников сорок первого года. Но он каждый раз отказывался. Макару Капитоновичу было дорого это место за оградой. Ему почему-то казалось, что именно здесь стояла его мама в том роковом июне, когда он спешно уходил на фронт в звании младшего лейтенанта.

Ее расстреляли как жену и мать красных командиров на второй день после того, как немцы вошли в Шяуляй. Выжившие в оккупации соседи рассказывали, что женщину выдал кто-то из литовских националистов. Случайно увидел на улице и тут же донес в комендатуру. После войны Бузько пытался найти этого мерзавца, но не смог…

Макар Капитонович отвлекся от своих воспоминаний. Конечно, СИЗО – тоже своего рода тюрьма, несвобода, но порядки в нем значительно мягче, чем в тюрьме строгого режима. Бузько припомнил, как после завтрака ему приказали собираться с вещами на выход. Потом долго держали в отдельном боксе, видимо, формировали этап. Потом вывели на тюремный двор, посадили в автозак, повезли. Потом был страшный удар по машине, в автозак ворвались какие-то люди, вытащили его из «стакана»…