Чтение онлайн

Когда сегодня читаешь переписку между Сьеррой и Равниной, то кажется, что Че был чрезмерно резок в своем осуждении товарищей. Городские организации являлись объектом жестокого преследования со стороны полицейских сил Батисты, их участников часто арестовывали и жестоко мучили, они несли потери из-за проникновения предателей и испытывали постоянные трудности, являвшиеся следствием работы в подполье; кроме того, в связях со Сьеррой постоянно возникали перебои.

12 декабря Рене Рамос Латур сообщил Фиделю, что послал Че через Баямо семнадцать тысяч патронов, главным образом 22-го калибра, а также 44-го и 30,06-го, и через Яо еще две тысячи песо. Еще через два дня он написал Че:

«Че, я полагаю, что большая часть отправленных боеприпасов уже должна быть в твоих руках. ... Можешь поверить, что я был в отчаянии, получая от тебя один запрос за другим, оказываясь совершенно беспомощным, когда дело доходило до практического решения вопроса.... Все, что я послал тебе, было приобретено здесь партиями по 50, 100 и 200 штук, и мы заплатили за это бешеные деньги. ...Ты знаешь, что я стойкий приверженец организации в строгом смысле слова. Тем не менее, когда я попытался быстро переправить тебе боеприпасы, которые ты требовал, то столкнулся с безответственностью людей, задержками, нерешительностью и т. д. и понял, почему ты так прицепился к Ферреру и прочим, сообщившим тебе, что руководители из Баямо не знают, как добраться до тебя. Мое отчаяние дошло до того, что я уже собирался сам отправиться в Баямо и добывать для тебя военное снаряжение, отложив все другие важные и неотложные задачи. ... В течение нескольких дней вы получите 200 курток, 75 пар шерстяного нижнего белья, 150 пар носков, новый мимеограф и еще всякую всячину, которую мы вам посылаем».

Система снабжения, похоже, налаживалась: Че получил небольшой электрогенератор и даже первый том «Капитала» Маркса, который он начал читать еще в Мексике, но так и не смог закончить. Благодаря новому мимеографу удалось возобновить выпуск «Кубано либре»: к концу января газета стала поступать в окрестности Сьерры и близлежащие города.

Один кампесино сказал, что «Кубано либре» нужно было читать при солнечном свете или под очень сильным уличным фонарем, так как трафаретная печать была ужасной. Тем не менее газета поднимала дух. Она относилась к числу навязчивых идей Че. На создание ее «редакции» и сети распространения он затратил очень много времени и имел немало конфликтов; например, когда он узнал, что кто-то использовал экземпляр в качестве туалетной бумаги, то чуть не посадил весь свой штаб на хлеб и воду.

Порой Че охватывали внезапные приступы гнева, но невзирая на это бойцы и кампесинос из округи обожали его. Карменсита охарактеризовала его так:

«Никто в Сьерре не мог сказать о Че дурного слова. Люди любили его, ни у кого не было оснований считать себя несправедливо обиженным, никто не обвинял его, если происходило что-то нехорошее, никто не смел солгать ему, и ему доверяли, доверяли его разуму. Он был прекрасным бойцом-партизаном, им восхищались, его уважали и разговаривали с ним по всей форме».

«Сеньор Че...» И именно у этого Че, столь уважаемого кампесинос, противоречия с людьми Равнины касались не только сетей связи и снабжения, а заходили куда глубже. 23 ноября Армандо Харт написал Че, что им крайне необходимо иметь руководящие структуры на Равнине, так как там имеется много оппортунистов, пытающихся вступить в контакт со Сьеррой, и что их уход к партизанам будет означать ослабление городской организации Движения 26 июля, создание которой потребовало множества усилий и треволнений и которая невзирая на непрерывные репрессии продолжала вести тяжелую работу в подполье. Харт писал: «Несмотря на политические разногласия, я уверяю тебя, что если бы ты хотя бы поговорил с нами, то понял бы», что люди с Равнины не консерваторы и не стремятся к сговору с либеральной частью олигархии. Письмо было чрезвычайно дружественным, даже нежным по отношению к Че.

14 декабря Че обратился с письмом к Рамосу Латуру, преемнику Франка Пайса (позже он сам признал, что это было «воистину идиотское письмо»), защищая свои права и обязанности как бойца-партизана от «постоянных возражений, которые встречает его деятельность по централизации». Не предлагая никакого решения, он кинулся в схватку с Равниной, начав с изложения политических разногласий:

«Что касается идеологических убеждений, то я принадлежу к тем, кто верит в то, что решение мировых проблем лежит за так называемым железным занавесом и рассматривает это движение 26 июля как одно из многих, порожденных стремлением буржуазии избавить себя от экономических оков империализма. Я всегда полагал, что Фидель является подлинным лидером левой буржуазии, хотя потрясающие личные качества выводят его далеко за пределы своего класса. Именно с таким настроением я вступил в эту борьбу: с честной надеждой на работу по освобождению страны, готовый уйти, когда условия предстоящей борьбы станут диктовать правые (такие, как ваши люди). После подписания договора в Майами я считал, что мне нужно стыдиться таких мыслей. К счастью, письмо Фиделя дошло до меня».

И все же несмотря на резкость письма он закончил его словами: «Я надеюсь, что всему этому имеется объяснение».

Рамос Латур ответил 18 декабря: «Я только что получил письмо, которое ты сам считаешь резким; его содержание очень удивляет меня... Мнение обо мне таких людей, как ты, в общем-то не задевает меня, поскольку ты недостаточно хорошо знаешь меня, чтобы судить. Я должен пояснить тебе, что отвечаю из уважения и восхищения, которые всегда испытывал к тебе и которые нисколько не поколебались несмотря на твои слова». После этого изящного вступления Рамос Латур сообщил, что пишет от имени всех членов национального руководства на Равнинах. Он объяснил, что городская организация пошла на жертву, уступив боеприпасы Сьерре, что они могли решить обороняться самостоятельно, и привел в пример ячейку из Маяри, которая передала в Сьерру собранное оружие, продолжив борьбу голыми руками.

Далее он перешел к определению политических горизонтов, изложению своего отношения к коммунизму и подвел итог: «Решение наших бед не заключается в освобождении нас от вредоносного владычества янки путем принятия другого, не менее вредного, советского владычества». Он также дал ясно понять, что в городские организации входят и левые: «Ты, как и мы, чувствуешь потребность избавить нашу страну от коррумпированной администрации, безработицы, милитаризма, бедности, неграмотности, болезней, отсутствия гражданских прав». Себя он назвал рабочим («Не из тех, кто обеспокоен тем, что происходит в Египте, но не станет ничего делать на Кубе» — это был намек на коммунистов из Народно-социалистической партии Кубы) — рабочим, который отказался от изучения социологии и права, чтобы пойти на войну. Он завершил письмо словами о том, что противоречия не имеют большого значения, «пока мы продолжаем работать ради триумфа революции».

Но положение вещей менялось.

В январе 1958 года в Сьерру прибыл Армандо Харт. Он доставил письмо, адресованное Че, в котором содержался ответ руководства Равнины на недоверие к ним, высказанное ранее партизанским командиром. Фидель, обеспокоенный тем тоном, который подчас принимали дебаты, рекомендовал Харту не отдавать письмо; тот так и поступил. Однако на обратном пути Харт был захвачен правительственными войсками, и письмо также попало в их руки. Жизнь Харта висела на волоске'. Правительственная пропагандистская машина обнародовала все, что ей стало известно о дебатах среди революционеров, сделав таким образом серьезные разногласия в Движении 26 июля известными широкой общественности. Раулю Кастро пришлось объяснять Фиделю, что он никогда не упоминал Сталина в письмах к Че и что этот слух был основан на письме, найденном у Харта, в котором речь шла об отношении к Марксу. Расхождение во мнениях, казалось, было улажено.

«Сьерра к тому времени была уверена, что могла развивать . дальше партизанскую войну, распространять ее на другие территории и перейти таким образом от осады деревень к городам , которые находились в руках диктатуры, и заставить машину режима развалиться, постепенно удушая и изматывая ее. Равнина предложила, по-видимому, более революционный подход, такой, как организация вооруженной борьбы в каждом городе, которая достигла бы высшей точки во всеобщей забастовке, чтобы свергнуть Батисту и позволить оппозиции в кратчайший срок захватить власть. ... Согласно этому плану, всеобщая забастовка объявлялась внезапно, без предшествующей политической подготовки и без массовых действий».

Че, хотя и не был не прав, все же частенько недооценивал ту роль, которую борьба в городах играла и продолжала играть в революционном политическом процессе, призванном свергнуть диктатуру. Отрицая эту роль (возможно потому, что его представлениям недоставало исторической перспективы движения, на чавшейся с набега на казармы Монкада в 1953 году), он видел в партизанской войне скорее автономный процесс, чем авангард широко распространенного гражданского неповиновения, из которого она возникла и которым непрерывно подпитывалась. Невзирая на глубокий ум и мировоззрение Че, возникшее из латиноамериканизма а-ля Симон Боливар1, в то время его можно было считать просто-напросто провинциальным интеллектуалом, который ни разу толком не бывал в городе.