Чтение онлайн

— В таких случаях и подражателей-то ему у нас очень много, — неожиданно заговорил профессор Крукс в штабной столовой за обедом. — Хотя один из лучших сынов страны и Верховный главнокомандующий генерал Корнилов и объявил себя — все для спасения «страны», «народов». И что же думаете, ни один из других высших вождей не посмел подняться ему на помощь. Его доблестные, поредевшие Кавказские полки увезены генералом Половцем на Северный Кавказ, а остатки их беспомощно рассыпались по степям и болотам Псковской, Новгородской и даже Витебской губерний, всюду нарываясь на непреодолимые препятствия-рогатки, расставленные всевластными диктаторами-комитетами и комиссарами их. По-видимому, дух Минина и Пожарского временно оставил русский народ на поругание за его скупость и эгоизм, хотя бы ввиду поступка московских фабрикантов Морозовых и других русских больших купцов, помещиков и адвокатов, отказавшихся помочь генералам Корнилову и Алексееву организовать теперь же народное движение против «красного петроградского деспота» и в то же время — «мирового разрушителя и поработителя культуры злом», посеянным и родившимся в центральных столичных и губернских городах России; а затем и за слабость воли и за отсутствие веры в свою народную мощную силу, тысячелетием развивавшуюся. Октябрь, по-видимому, будет памятен для всей Вселенной на многие годы: свершается то, что рассосавшийся нарыв от «революции господ», теперь заразил весь великий и здоровый организм, свалил его на землю и сильно придушил, — философски заключил профессор и больно поморщился.

Информации стали поступать уже и от разных центральных организаций и комитетов; были крайне левого направления, а их содержание, — судя по адресам: всем, всем, всем, — носили самый тенденциозный характер. Выплывали на поверхность общественности и власти какие-то совершенно новые личности, неизвестные или известные, то с весьма темным и уголовным прошлым. По информации, у власти в центре фигурировали уже лица неизвестные, с какими-то древнегортанными, чужими фамилиями, мужчины и какие-то около них неизвестные женщины: Бронштейн, Нахимсон, Хачатур, Наташа Хачивили, Маша Дожа, Оганес, Урица и прочие, и прочие.

— Черт знает этих господ мужчин и женщин, — возмущенно заговорил опять профессор Крукс, — пошлость ли это, или нет, но место этим «товарищам» и их «дамам» — быть лишь в большом доме-приюте социального обеспечения, под управлением толстой и краснощекой «мамы», лет так под 45, и обязательно родом из Тулы, — заключил он свое мнение об октябрьском движении в России, сидя вечером за чаем в столовой в обществе супругов Казбегоровых, Шрама с супругой и корвета.

— А что же, но вашему, профессор, таким женщинам делать?.. — с насмешкой заговорил корвет. — Замуж выходить? На курсы ехать и погубить себя? Ведь это было бы преступлением против свободы, добытой ими с такими громадными усилиями…

— Свободу народу нужно давать постепенно, — возразил профессор Крукс, — а эти господа: генерал Рузский и депутаты от Временного исполнительного комитета Государственной думы Гучков и Шульгин, хотя и от имени представителей народа говорили на станции Псков, в 10–12 часов ночи 2 марта, но они и не подозревали, что, отнимая власть у императора, сами же легко передадут ее этим «совершенно чужим» неизвестным темным людям. Теперь ведь не секрет: Февральская революция началась не из-за голода, как писали, а на верхах. Съестных припасов и ржаной муки в то время в Петрограде было в достаточном количестве, и подвоз этой муки шел беспрерывно; о чем было объявлено своевременно и командующим войсками Петроградского военного округа генералом Корниловым 25/П (Рижское обозрение, 1917 г., 27/XI, № 48). Движение же рабочих, — с 23 февраля, а затем 24, 25, 26-го сначала на окраинах города, главным образом на Выборгской стороне, после перебросилось на все улицы столицы, хотя и носило лозунги — «недостаток съестных припасов», но это скорее был лишь повод, чем причина революции. Вся беда была лишь в том, что русские видные дипломаты (фамилии их, конечно, скрыты), при председателе Совета министров Штюрмере [36] , начали было вести сепаратные мирные переговоры с Германией: то в Швейцарии, то в Берлине. По словам Шведской газеты «Politiken», 1917 года 13 февраля выработка условий мира Германии с Россией так далеко зашла, что выяснены были даже и главные пункты окончательного соглашения. Германию представлял граф Бюлов, а в Петрограде — представительницей Германии была принцесса Гессенская. Условия выработанные и окончательно принятые в Швейцарии, были следующие: свободный проход вообще русского флота через Дарданеллы и уступка России группы всех островов в Мраморном море. Германия восстанавливает самостоятельность Сербии и Черногории, но удерживает Курляндию и Ковпо, т. е. почти половину Литовской территории. В вознаграждение Россия получает часть Армении, Персии, Галицию и Буковину. Польский вопрос переносится на решение международной мирной конференции. И вот 25 февраля следуют два именных высочайших указа правительствующему Сенату — прервать с 25 февраля занятия Государственного совета и Государственной думы и назначить срок их возобновления не позднее апреля 1917 года (Рижское обозрение, № 49). Депутаты Думы, находясь под впечатлением этих слухов о сепаратных переговорах, конечно, не разъехались, а еще 25 февраля из своей среды образовали особые комитеты для руководства движением в столице; руководители были депутаты Скобелев, Дзюбинский, Керенский, Чхеидзе и другие, с Волынским полком во главе. И когда движение достигло своего наивысшего революционного результата, к нему присоединились Преображений, Литовский, Кексгольмский полки и Саперный батальон, то 27 февраля, в полночь, организовался и Временный исполнительный комитет Государственной думы, в составе: Михаил Родзянко, Керенский, Чхеидзе, Шульгин, Милюков, Коновалов, Дмитрюков, Ржевский, Шидловский, Некрасов и Львов, который 28 февраля и выпустил воззвание к войскам гарнизона и к армиям на фронтах, а также и к народу всей страны; и, взяв на себя всю полноту власти, сообщил об этом императору в Ставку и главным генералам фронтов. Правительство же Штюрмера само по себе умерло, прекратило существование. Многие его члены арестованы. К двум часам дня 28 февраля к председателю Государственной думы Михаилу Родзянко явились почти что все войсковые части столичного гарнизона и флота, предоставляя себя в его полное распоряжение. И вот к войскам вышел депутат Государственной думы священник Попов 2-й и с крестом в руках, благословлял революционные войска, говоря им напутственное слово: «Да будет памятен этот день во веки веков». Все эти движения, комитеты, переговоры и привели к тому, что царский поезд, с императором Николаем II, генерал Рузский задерживает на станции Псков, и тогда же, в два часа ночи 2 марта, император Николай II издает указ об учреждении ответственного перед обеими представительными палатами — «доверия Кабинета министров»; в три часа же дня, того же 2 марта, сам отказывается от престола в пользу сына, наследника Алексея; и только по приезде в Псков Гучкова и Шульгина, в десять часов ночи того же дня, выслушав подробный доклад о движении в столице, он отказался от престола тогда же, в 10–12 часов ночи, и за сына, ввиду его малолетства, в пользу брата своего великого князя Михаила Александровича. Как известно, великий князь Михаил Александрович все время столичного революционного движения находился там же в Петрограде; и когда к нему во дворец явился 3 марта в 10 часов утра новый Кабинет министров, во главе князя Львова и в сопровождении председателя Государственной думы Михаила Родзянко и депутатов Шульгина и Караулова, то великий князь Михаил Александрович, всесторонне обдумав предложение и поведение каждого министра в отдельности, в час дня заявил им, что он не знает, мол, что полезнее для России, принять ли престол или отречься. Благо России лучше всего обеспечивается отречением. И великий князь передал верховные права новому правительству, возлагая на него и созыв Учредительного собрания для определения формы правления. Новое Временное правительство, показавшее себя при переговорах с великим князем достаточно революционным, очевидно, не ожидало такого оборота дела. Приступив временно к исполнению высшей власти в «большой российской свободной стране», отдельные лица кабинета, как Гучков, Милюков, а затем Коновалов, князь Львов, Савинков, Керенский и многие другие, сразу проявили свою революционную слабость. С первого же дня все подпали под влияние «нелегального Совета рабочих и солдатских депутатов» и пошли разлагать большую страну и многомиллионные армии на фронтах. Дальше, начали скоро и сами удирать со своих ответственных постов и преступно отложили созыв Учредительного собрания с 3 июля на 5 января 1918 года. Князь Львов, Милюков, Гучков, Коновалов, Савинков, Керенский и другие, такие видные величины русской общественности, не сумели передать высшую власть в стране в руки ее народа — его законной власти. Своей революционной свободой они слишком зарвались, преувеличили свою силу и способность. Предложи они императору еще в феврале месяце подписать широкую конституцию, широкое самоуправление на местах и полную автономно окраинам, и поверьте мне, этих-то нововведений и слухов о готовившемся якобы тогда сепаратном мире с Германией нам бы теперь и не пришлось переживать. Все виноваты: во-первых — Рузский, Гучков, Милюков и Керенский, с которыми нашему народу следовало бы расправиться так, как и с изменниками, предателями своего же «великого народа» и «большой богатой страны» в руки «пришельцев», чужих неизвестных людей. И Давид Ильич был прав, назвав работу этих граждан еще в первых числах марта «революцией господ», которые и сами не знают, чего они хотят и чего добиваются… — и профессор, сильно волнуясь, поднялся и начал ходить по комнате.

— Есть и у нас много деятелей и умных, и талантливых, и образованных, и неутомимых в труде, — неожиданно заговорил полковник Казбегоров, — но настоящая история перехода к свободной жизни народов страны мало находит добра от их деятельности для общей спокойной жизни и указывает лишь на зло, которое они творят бессознательно, принимая его за добро. Вся беда лишь в том, что они космополиты. Воспитание не развило в них сознания своей связи с общею народною жизнью, вследствие чего они высокомерно отнеслись к ее интересам и потребностям, презрительно смотрели на личности, связанные с массою, и, несмотря на свои общечеловеческие стремления, оказались теперь с взглядами слишком узкими и односторонними. Одно европейское образование, как видно, не дало им силы для благотворной деятельности, которую они сами вымыслили для себя с Февральской революцией, на которую не вызывали их общенародные интересы; другими словами, они хотели только свысока благотворить обществу и народу от крупиц со своего же стола, а не служить им. Правда, есть и такие между ними деятели, которые называют себя «патриотами», но это есть барский патриотизм; он вытекает не из сознания своей связи с народом, с армией, а из чувства довольства своим общественным или политическим положением и из-за страха лишиться его. На самом же деле выходит так, что они и не есть настоящие патриоты, а скорее лишь мнимые враги космополитизма, или просто — отсталые люди, испугавшиеся космополитизма и не прозревшие в массе народов страны ничего, кроме наивной простоты и невежества. Результат этих ошибок и сказался на первых членах Временного правительства, без оглядки бежавших со своих высоких и ответственных постов свободной страны, упустив из виду и то, что отдельные истинные патриоты воспользуются этим и начнут искать воспитательную силу в своей национальности и по праву, конечно, в отдельной своей организации; а люди с темным прошлым и карьеристы истолкуют общенародные интересы в смысле лишь диктатуры простонародья, пролетарских масс…

Корвет предпочел молчать и слушать, что говорят другие, а Людмила Рихардовна поторопилась серьезно пояснить характер некоторых женщин, упомянутых в информации:

— Не удивляйтесь, господа! Маша Дожа — это бывшая моя прислуга, которая вышла замуж за полицейского Дожу и которую я хорошо одарила приданым. Он же, как оказалось впоследствии, бывший, разжалованный, прапорщик.

— А-а-а! — как-то в один голос протянули полковник Казбегоров и подполковник Шрам. — Знаем его и по подделке счетов, и по присваиванию чужих писем… у нас же в штабе, два года тому назад…

— А моих писем в Старой Руссе! — добавила Людмила Рихардовна.

— А не тот ли Дожа, прапорщик, который за ужином в штабе весною 1916 года проповедовал социализм и борьбу за него в форме, какой он и сам ясно не представлял себе? — спросил профессор Крукс.

— Именно тот, — подтвердил полковник Казбегоров.

— Дожа со своей Машей, еще в начале этого года, при выезде моем из Витебска в Ригу к мужу уже пытались ограбить меня на каком-то законном основании — якобы для обороны: юбки, платья, постель и ценности мои — подарки как память, — добавила Людмила Рихардовна, смеясь.

— Вот зверь! Такие Дожи, Маши и Наташи и становятся теперь у власти… Как же, муж и жена «товарищи»! — протянул профессор Крукс со злой иронией и смехом.

Шрам и Казбегоров удивленно посмотрели друг на друга, а затем и на Крукса, и, ради приличия, Казбегоров заговорил другим тоном:

— Почему зверь? Преступления Дожи поощряли наши самонадеянные «бары», «великие господа», начиная еще с университета: сначала политическое убийство — ограничились лишь только выселением его из столицы; затем война — удостоили его командировкой в школу прапорщиков; а после — любовные интрижки, обман их, многоженство, присвоение писем, подделка документов; и за все это только разжалование. Но скоро полицейским, и как жена говорит, даже видела его в начале сентября в Старой Руссе полицеймейстером; а теперь — «высшая власть»?! Как это нравится вам? Слабость закона или слабость эсэровской партийной власти господина Керенского? Другим объяснить ничем нельзя, иначе… А теперь что посеяли, то и пожинайте. Но это только цветы, господа, а плоды будут после, впереди еще! От которых весь мир встряхнется, ища причину в заколдованном круге: экономический кризис, ничегонеделание, а треть Земного шара, с двухсотмиллионным населением, будет изолирована от общего потребителя, превратив эту массу в «бездушных истуканов», оборванных, голых, босых, голодных и живущих в условиях первобытного состояния, ничего не потребляющего, но жадно и хищнически набрасывающегося на все чужое…

— Ну, ну, ну! — с негодованием протянул корвет, будучи самонадеянным и уверенным «авось пройдет все благополучно».

— Неужели тебе, Дэзи, приятно вспоминать все глупости людские? — возразила и Людмила Рихардовна, схватив мужа за рукав.

— Не как приятность, а как информацию с другой стороны интересно послушать, — поторопился заявить профессор Крукс; а затем, обращаясь к Казбегорову, быстро добавил: — Продолжайте, продолжайте, полковник, ради Бога! Мнение офицера Генерального штаба и наблюдателя, глубокого психолога, ученого, можно слушать день и ночь. Вы простите меня за эту откровенность…

— Возьмем, к примеру, ну хотя бы Наташу Хачивили, — улыбнувшись жене, продолжал Давид Ильич, — тоже знаю, когда был еще юнкером кавалерийского училища. Это бывшая актриса, но потерявшая свой талант и место из-за своих же слабостей и желаний, а после была продавщицей в кондитерской, недалеко от нашего училища, и в ее девичью жизнь вмешался сын помещика юнкер Хапо, теперешний корнет запаса и земский деятель на театре войны. В каком-то питательном пункте, правда, я видел его в 1914–1915 годах заведовавшим продовольствием проходящих команд. Эта Наташа развинтилась до того, что оставила Хапо как своего мужа, испортила ему и всю служебную карьеру, а теперь мы видим ее у власти и призывающей женщин объединиться вокруг нее. Как вам нравится, господа дамы? — спросил он, обращаясь к мадам Шрам и к своей жене.

— Здорово! Нечего говорить… — громко протянул профессор Крукс и рассмеялся.

— Проповедница морали, укусившая плода познания добра и зла… — со своей стороны заметил Шрам.

Корвет и мадам Шрам молчали и, не сводя глаз, смотрели вопросительно на полковника Казбегорова и думали: не выпалит ли он еще какой-либо штуки, вроде рассказа про какой-либо другой, более интересный случай?

— Нет, нет, господа! — поторопилась Людмила Рихардовна убедить профессора Крукса и подполковника Шрама. — Чтобы о женщине судить, нужно знать ее психологию и социально-экономическое положение.