Чтение онлайн

— Новая метла хорошо метет!.. — в шутку сказал полковник Казбегоров, когда комиссар и его члены вышли из комнаты комкора. — Хорошо, что начальник штаба временно отсутствует, а то бы он показал им, как можно «устраивать» командировки… Подполковник Шрам и профессор Крукс поспешили доложить комкору, что они не думают больше возвращаться в корпус, а через комиссию в тылу надеются получить освобождение и ехать к себе домой на Кавказ. И старый добродушный генерал комкор поблагодарил их за прошлую честную службу, пожал им обоим руки, и они вышли, с тем чтобы в ту же ночь быть на станции Эрики, к двухчасовому поезду, отходящему в места их «командировок».

Опытные служаки, Генерального штаба комкор и Казбегоров остались одни; как бы чего-то ожидая, они долго оба молчали и некоторое время даже молча посмотрели один на другого.

— Ваше высокопревосходительство, — неожиданно нарушил тишину полковник Казбегоров, — вся эта кукольная комедия: комиссары, выборы, товарищи, полное разложение войск, армии, уничтожение дисциплины и прочее — мне противны, не нравятся до тошноты; и главное, полное порабощение культуры варварством, иначе сказать нельзя; но отвечай вдвойне, и за дурака, который поставлен около вас, как контроллер. Поэтому, между нами говоря, я на этих же днях исполню ваше поручение и донесу о результатах, а сам лягу в госпиталь и полечу свои нервы, а дальше что Бог даст, во всяком случае — в корпус не вернусь. Анкеты своей не дам и кандидатуры на выборы ни в каком случае не выставлю. Это меня просто коробит. При отъезде в командировку свои обязанности временно передам старшему помощнику, пусть его и выбирают.

— Хорошо, хорошо, полковник! Я вас понимаю, Генерального штаба офицерам иначе и не приходится делать… Я тоже скоро еду принимать фронт! А дальше что Бог укажет? — ответил старик комкор и прослезился; а затем добавил: — А знаете, полковник? Все же хочется еще жить, а что будет дальше и что нам «свободный народ» несет… — и они оба сердечно распрощались, поцеловались, и Казбегоров вышел.

Оставаясь один, старый комкор Генерального штаба генерал Новицкий нашел нужным крикнуть вдогонку:

— Людмиле Рихардовне передайте от меня привет и наилучшие пожелания в жизни!

Войдя в свою комнату, Казбегоров застал в обществе жены подполковника Шрама и профессора Крукса, которые были уже готовы к отъезду.

— Ну, а когда же ты, Давид Ильич, едешь? — смеясь, встретил Шрам входившего в комнату Казбегорова.

— Тогда, вероятно, когда Бог на душу положит, то есть даст толчок! — шутя, поспешил ответить за него профессор Крукс.

— Без шуток, господа!

— Когда же ты едешь, Давид Ильич? — серьезно повторил Шрам.

— Я и сам не знаю! Ну, вероятно, выйду 15-го или 17-го, что ли… — серьезно заговорил полковник Казбегоров. — Нужно же вести себя, господа, дипломатичнее, незаметно! Не забывайте, нас ожидают, быть может, тюрьмы, аресты, полное ограбление. Такова теперь уж власть… Направление наше на юг, каждый своей дорогой. Вместе всем держаться нельзя, слишком наглядно!

— О о-о! Да уже скоро будет и двенадцать ночи! — прервал разговор профессор Крукс и извинился: — Господа, начинаем двигаться! Пока доплываем до станции на комиссарских лошадях, так как раз и два часа найдем. Вы пока там с комкором разговаривали, а мы здесь хорошенько уложились, объявили денщикам что, мол, едем в командировку по делам службы, иначе и они смогут предать нас, а Людмила Рихардовна угостила ужином.

— Что ж, не буду задерживать, счастливого вам пути! — и полковник Казбегоров поднялся. При прощании оба, отчаявшиеся, до такой степени разнервничались, что не могли даже отвечать на приветствия супругов Казбегоровых и молча вышли.

И только по дороге на станцию, сидя в санях, профессор Крукс неожиданно разговорился, тихо обращаясь к подполковнику Шраму:

— Если Казбегорову и труднее отделаться от службы комиссарам, чем нам например, так у него есть незаменимый помощник и дипломат — Людмила Рихардовна. Это не женщина-жена, а вся власть и всемирная дипломатия, образец неустрашимости и энергии.

— Да, да, профессор, вы правы! А ведь хорошо, что комиссары реквизировали все у нас; едем теперь налегке… — как-то не на вопрос ответил Шрам подавленным тоном. Каждый из них в то время говорил только то, что чувствовал, переживал и что больше всего болело на сердце. II это вполне понятно было — при тех репрессиях и угнетениях, какие применялись новой «советской властью» к офицерскому составу.

— Не совсем будет хорошо, когда они доберутся и до наших кошельков, ценностей, одежды, обуви и белья… Вот тогда-то что мы запоем? — смеясь, ответил профессор Крукс тоном шутки.

— Посмотрим! — протянул уныло Шрам а затем добавил, как бы спеша, чтобы не забыть: — Все же Казбегоров счастливее нас, он спит теперь спокойно, а мы, как волки, блуждаем ночью по дороге, занесенной снегом.

— Каждому свой Бог и счастье! — Казбегоров находится в других условиях со своей женой, а вы, подполковник, свободный человек; на свою изменницу не обращайте внимания и держите путь к себе домой, на Кавказ; а в Пензу вам нечего заглядывать, все равно вы не перевоспитаете ее при настоящем режиме варварства и насилия, — ответил Крукс дружеским тоном, подъезжая к станции Эрики.

Поезд был готов к отходу, и наши сослуживцы, в течение почти трех лет в одном и том же штабе корпуса на театре войны, заняли теперь места в холодной теплушке, битком набитой едущими на родину стариками-солдатами разных рангов и положений. Было дымно и душно, но профессор Крукс и подполковник Шрам поспешно уселись на своих чемоданах в темном уголке вагона и под шум движущегося поезда, говора людей и стука колес скоро оба заснули.

К концу 1917 года события в России быстро развивались: руководящая русская интеллигенция оказалась неорганизованной и поодиночке или маленькими партиями бежит без оглядки за границу, в крайнем случае куда-нибудь подальше, в уголки России, где не так остро ощущались насилие и введение нового «советского» режима, подготовлявшегося к разгону «Учредительного собрания». Оставляя свою родную землю и «истинный» народ свой на милость «именно небольшой кучки» вооруженных людей, находившихся в распоряжении «советских комиссаров», многомиллионная масса российской интеллигенции считалась лишь со своей деморализацией и с личными соображениями; не желая защищаться сама, она пряталась за спиной других, тогда как легко могла бы справиться одна, своей массой, даже особенно и не вооружаясь. Один только лишь генерал Корнилов с немногими приверженцами и с оставшейся ему верной сотней кавказских кавалеристов из Туземной дивизии, будучи спасен польскими войсками, как истый народный демократ и его (народа) солдат, не сложил оружия, а силою его прокладывал в то время себе и другим дорогу на юг, на Северный Кавказ, в Кубанский свободный край, где в то время уже в третий раз, на протяжении многих веков (с 1482 года), организовалась и существовала Кубанская народно-демократическая казачья республика. Его цель была святая — освобождение народов и установление законного образа правления.

Проводив друзей, Давид Ильич и Людмила Рихардовна долго не задумывались над создавшимся положением. Оно предвидено было ими еще год тому назад. И не удивительно, когда преступная рука «масона» подготовляла работу к этому интенсивно, открыто, еще с конца 1915 года, и для опытного наблюдателя еще тогда видна была грядущая великая катастрофа.

— Тактика твоя вполне правильна, — первая заговорила Людмила Рихардовна, — и я приступаю к выполнению ее. Только слушай меня и не зарывайся далеко вперед… Время их мщения серьезно… И… нам нужно быть благоразумными… И осторожными… — и она ласково улыбнулась мужу, предложив скорее идти спать, а все вопросы разрешить завтра, тихо, спокойно.

— Яс тобой согласен! — уверенно ответил Давид Ильич. — Можно идти теперь и спать… — И он поднялся из-за стола и, поблагодарив жену за ужин, тем не менее присел на время к письменному столу подписывать какие-то бумаги, принесенные из канцелярии его управления.

На следующий день Давид Ильич проснулся рано утром и без завтрака уехал на передовые позиции вместе с комиссией «корпусного комитета» — осмотреть тяжелую артиллерию и дать о ней свое заключение. Его автомобиль был еще вполне исправный, но находился в распоряжении корпусного комитета, как конфискованный для надобностей их службы, а хозяином его считался вообще корпусный комиссар и председатель комитета. Поздно вечером того же дня они возвращались уже домой, и новому комиссару Короваю пришло же в голову сесть у руля и принять на себя обязанности шофера, уверенно заявив при этом, что управление, мол, машиной и мотор он вполне уже изучил. Было снежно и дул холодный северный ветер. Чтобы хоть немного согреться, полковник Казбегоров и другие члены комиссии решили немного пройтись пешком, так как до штаба оставалось всего лишь около двух километров. По пути дорога была вниз, с горы очень скользко, а сбоку дороги — овраг, глубокий, занесенный снегом. Коровай пустил машину нормальным ходом; но не успели пешеходы и осмотреться, как послышался взрыв, а затем огонь, и им представилась горящая в овраге куча измятого автомобиля, а в десяти шагах от огня, в глубоком снегу, лежит Коровай.