Чтение онлайн

Северный фронт, — опора и защита путей к столицам, был, вместе с тем, и колыбелью обеих российских революций. Здесь в вежливой форме предлагалось, пока высшим, «неугодным Временному правительству и комитетам» властям и вождям армии ехать на Кавказ и отдохнуть — на ваше, мол, место назначим другого, более сговорчивого с нами. И эта смена и повышения, без особой к тому необходимости, порождали в низах зависть и стремление также к высшей власти, а если что не удавалось, применялись тогда интриги; интриги куда опаснее интриг бывших «при дворе». Там они захватывали лишь известный придворный круг, а у Временного правительства — весь народ и армии страны. В результате появились и захватчики, для которых интриги были слабы; им нужны были более сильные ощущения, как физическое и моральное наслаждение, что и вылилось в конечном итоге в «большевизм», поправший все права народа и нанесший удар, удар смертный всей благомыслящей интеллигенции.

Главкосев [14] генерал Рузский [15] , так много старавшийся для Февральской русской революции (его речь и объяснение корреспондентам Рижского обозрения, 1917 г., III, № 57), не нашелся своевременно предложить более реальную — спешную реформу для блага всех народов и большой своей страны и армий, а именно он-то и уговорил императора Николая II отречься от престола, сам же был отчислен от должности (Рижское обозрение, 1917 г., № 93), по выработанному закону министра юстиции Временного правительства «эсеровским товарищем» Керенским — об омоложении армии (Рижское обозрение, 1917 г., 24/Ш, № 68); на основании этого закона убрали из армии и весьма многих других достойных и стойких высших военачальников из генералов. Центральный совет (нелегальный) солдатских и рабочих депутатов работал на разложение не покладая рук. Этот же Совет упросил английское правительство (Рижское обозрение, 1917 г., 11/IV) освободить и задержанных в пути Троцкого, Мухина, Романчека, Фишелева, Чудновского и Мельнишанского, агентов императора Вильгельма II; a 17/IV 1917 г. (Рижское обозрение, № 86). Ленин сам предъявил себя Совету. Таким образом, аппарат разложения налажен был. Военный министр Временного правительства г-н Гучков, видя, что армии и страна направлены уже к разложению, счел за благо отказаться от дальнейшей своей работы и с 1 мая 1917 г. сложил с себя обязанности военного министра.

Но вот вступает в должность военного и морского министра Керенский. Спешно удалены от должностей в армиях еще около 114 генералов, и 32 генерала перемещены (Рижское обозрение, 1917 г., 4/V, № 100), что вызвало, главным образом, и уход Гучкова. В армиях отменяется дисциплина и вводится «товарищеское обращение»: да, нет, не хочу, не могу и пр. (Рижское обозрение, «Приказ армии и флоту…» 1917 г., 11 мая). И начался безумный танец миллиардеров; прожигание жизни и систематическое уничтожение накопленных долголетним упорным трудом капиталов, почему министр торговли и промышленности Коновалов также поспешил отказаться от своего поста (Рижское обозрение, 20/V, № ИЗ). А на Всероссийском съезде солдатских и рабочих депутатов Троцкий уже открыто заявляет: «помните, что у нас нет другой власти, кроме Советов… (Рижское обозрение, 7/VI, № 127)».

На одном из заседаний объединенного офицерства штабов и управлений 12-й армии в городе Риге один штаб-офицер не удержался и, между прочим, к своей длинной речи добавил: «Свободная Россия приносится в жертву той крикливой наглости, того хаоса, который называется Петроградом… И ноты есть у нас, и инструменты, а уменья наладить аппарат управления страной и армиями все же нет…»

Наконец и князь Львов отказался от поста председателя Совета министров, передав весь аппарат управления Керенскому, после того как Петроградские советы солдатских и рабочих депутатов устроили в столице бунт, беспорядки и грабежи вооруженными бандами (3–5 июля 1917 г.); и у своего же вождя, социалиста, но уже в составе Временного правительства министра Церетели силою отняли у подъезда дома его автомобиль (4/VII), где заседал в то время Кабинет министров. Керенский, конечно, поспешил скрыться, и того же дня, в 7 часов вечера уехал особым поездом на фронт, в Ставку, вместе со своими приверженцами (Рижское обозрение, 6–8/VII, № 150 и 154).

Над городом и в ближайшем тылу фронта стала появляться именно тогда воздушная разведка германских войск; но аэропланы были так высоко, что русским зенитным батареям не оставалось ничего делать, как только молча посмотреть, не снимая и чехлов с орудий. И только артиллеристы в шутку, а то и самонадеянно иногда кричали: «Мы их шапками забросаем, не стоит портить теперь снарядов; товарищи Сиверс [16] и Нахимсон [17] , мол, не приказали». Вообще, введенная в войсках и штабах власть комитетов была слаба, а подчиненные им солдаты не слушали их «уговоров». Каждый из них думал лишь о себе: ел, пил, гулял сколько желал, а то просто предавался грабежам и насилиям. Предательское влияние Сиверса и Нахимсона, армейских большевиков, разлагающе действовало на них, никто не хотел добросовестно служить. Военно-полевые суды и смертную казнь Временное правительство поспешило отменить (Рижское обозрение, 1917 г., № 61 и 64) еще с 15 марта.

Как образец, один из весьма многих, приведем воззвание командующего 5-й армией, штаб которой находился в то время в городе Двинске: [18] «Солдаты свободной русской армии, — так призывал старый заслуженный командующий армией генерального штаба генерал (без подписи), — образумьте тех несознательных, которые своими самочинными преступными деяниями набрасывают позорные тени на целые войсковые части. Призываю все комитеты к энергичной работе по пресечению грабежей, насилий и потрав, производимых днем и ночью; жалобы жителей продолжают поступать; старики, женщины и дети ведь не в силе противиться действиям вооруженных грабителей-солдат (Рижское обозрение, 1917 г., 17/VIII, № 186).

И это на поле брани: «свободная русская армия», защищающая свою родину; на глазах противника ее начальники офицеры не имели права ни распорядиться, ни приказать солдату? Знает ли история такие примеры? А ведь Временное российское правительство тогда-то и ввело такой порядок в войсковых частях, штабах и управлениях действующих армий на фронте… Явное предательство было очевидно. А Верховное командование армиями почему-то терпело, молчало, исполняло… Допустимо ли это?.. И офицерский состав невольно становился лишь пассивным исполнителем прямых обязанностей своих.

В то время как сады и парки городов в прифронтовой полосе стонали переполненными под вечер свободно блуждающими молодыми людьми в военной форме, без погон и других отличий, но с красными бантиками на груди, ожидавшими прохлады. И только травы, задетые легким женским платьем, таинственно качали головками им вслед. Солдат ли, молодой ли офицер неопределенной национальности или так случайно свободный гражданин, все смешивались в этой пестрой толпе. Глаза их то загорались, то туманились от любовного упоения добытой «преступной» свободой, щеки розовели, а голоса становились загадочными… О фронте многие из них забыли, предоставив его в распоряжение комитетов войск и армии; а о внутренних делах страны «позаботятся гражданские комитеты и правительственные комиссары», думали тогда рядовые, простые смертные воины и граждане свободной страны; каждый потихоньку вливает ложку дегтя в российский бочонок с медом.

«Центральному нелегальному совету рабочих и солдатских депутатов» это именно и нужно было, игнорируя непослушных или совсем удаляя их на покой через послушное ему «Временное правительство» страны, всюду сея семя безнадежности и полного пессимизма.

К пассивной группе принадлежал и штаб-офицер для поручений Генштаба полковник Давид Ильич Казбегоров, с личной тактикой — пассивно сопротивляться и исполнять лишь аккуратно распоряжения прямого высшего начальства и свои прямые обязанности по службе. К его счастью, Советы и комитеты оказались большими профанами в военно-оперативной тактике и работать ему не мешали. Он проживал в городе Риге на постоянной частной своей квартире, по Николаевской улице в доме № 57, и при нем жила его молоденькая гражданская жена, светловолосая красавица Людмила Рихардовна, урожденная Цепа, женщина с высшим образованием — математичка Петроградского университета и довольно опытная дама, как дипломат, тонко разбиравшаяся в причинах движения народных масс и в поведении отдельных лиц, не упуская из виду и преступную работу Временного правительства и Центра, предупреждая своевременно о том и мужа.

И вот 19 августа 1917 года Давид Ильич, всегда аккуратный по службе, поднялся рано утром, тихо оделся и вышел на улицу, быстро направляясь по Столбовой улице в свой штаб Сибирского армейского корпуса, расположенный на Александровской улице в большом шестиэтажном белом доме № 37. Он заведовал всеми оперативными делами корпуса, и ему предстояло исполнить весьма спешные и неотложные дела по перегруппировке войсковых частей, ввиду назревавших серьезных боев на фронте. В среднего роста фигуре молодого генерала штаба полковника Казбегорова, георгиевского кавалера, со спокойным и красивым выражением лица и добрых черных глаз, не было заметно ни усталости, ни волнения. На улице было тепло и душно, как и перед грозою. Ясное маленькое солнышко быстро появилось из-за горизонта, приветствуя его, но скоро стало подыматься по чистому небосклону навстречу, внезапно появившимся тучкам.

— Ну и будет же денек сегодня! — первым заговорил Давид Ильич, войдя в оперативный отдел и обращаясь к коменданту штаба.

— Нужно быть готовым ко всему!..

— Давид Ильич, наши учреждения вполне готовы! — ответил монотонно комендант штаба подполковник Шрам, а сам немного походил по комнате, посмотрел одну — другую схему, и вдруг ни с того ни с сего неожиданно спросил:

— А тебе пишут что-нибудь с Кавказа?..

— Ни-ни, бестии, молчат! Один Арно, правда, кое-что пишет из детской жизни: перешел в 5-й класс и 25 августа едет в Ростов; в этом году рано возобновляются занятия… — ответил полковник Казбегоров скороговоркой, внимательно продолжая свою работу.