Чтение онлайн

Подводя итоги операции 19–26 августа, командир корпуса генерал Новицкий неоднократно выказывал свою личную похвалу и восхищение геройскими подвигах и сверхчеловеческой выносливости в боях латышских стрелков. Высоко ценя их заслуги, генерал Новицкий 25 августа лично приказал пишущему настоящие строчки: немедленно сделать представление в штаб 12-й армии о снабжении стрелков всех латышских частей 1-й и 2-й Латышских стрелковых бригад обмундированием и обувью вне процентной нормы, ввиду сильной обношенности их в боях и геройских подвигов. И когда это было уже сделано, ведавший распределением полковник В…ль секретное об этом распоряжение генерала Новицкого передал своему «большевистскому комитету», а тот — в комитет штаба 12-й армии Нахимсону и Данишевскому [28] , «историческим купцам». Поднялся политический скандал: «большими преступниками» оказались генерал Новицкий и пишущий эти строчки. Дело передано в штаб Северного фронта. И только там, разбирая отчет об операциях под Ригой и против Икскюля, по личному объяснению генерала Новицкого, дело приняло другой оборот, виновником оказался полковник В….ль, который и был предан суду и отчислен от должности в резерв, в центр страны, за дискредитирование высшего военного начальника во время боев; таким образом, положение Латышских стрелков и их вне процентной нормы снабжение было утверждено.

Новый район фронта, новые позиции на Венденских укрепленных высотах, для 2-го Сибирского армейского корпуса генерала Новицкого знаменателен был тем, что боевой состав корпуса был не велик — 4-я и 5-я Сибирские дивизии, с дивизионной и корпусной артиллерией, технические части, 1-й и 2-й Латышской стрелковой бригады, корпусная кавалерия — 2-го полка (Уланский и Донской казачий), другие вспомогательные части, но по составу едоков корпус доведен был до состава хорошей армии: около 230 тысяч человек и до 56 000 лошадей. Эта масса — остатки 43-го корпуса, 109, 110, 111 и 112-й пехотных дивизий с артиллерией на бумаге, ибо она почти вся где-то потеряна, незначительные остатки 186-й и 185-й пехотных дивизий, бог весть какими путями попавшие, некоторые отдельные пехотные и конные части 33-й и 44-й пехотной дивизии соседнего 45-го корпуса, — начала постепенно группироваться и, так сказать, давать сведения о своем существовании в тылу и в районе 2-го Сибирского армейского корпуса только на третий-пятый день боев, будучи официально переданной в подчинение генералу Новицкому еще вечером 19 августа. Морально разложенная и психологически разбитая эта масса, как видно, начала было выздоравливать от большевистского угара «свобода на фронте» и от агитационной их работы, разрешенной им высшими «правителями» и «руководителями», в то время как генерала Скалона [29] , конечно, поспешили предать суду все под давлением тех же армейских комитетов, сваливавших свою преступную работу на других. Пока делали расследование о работе генерала Скалона, созывали суд и судили, собранные остатки войсковых частей и дивизии 43-й и 45-й армейских корпусов в составе 2-го Сибирского армейского корпуса генерала Новицкого приведены в порядок и вполне были уже готовы к боевой работе. Но вот суд не нашел состава преступления в работе генерала Скалона и он, понятно, был оправдан. Это послужило новым сигналом для «товарищеских руководителей»: разложение армии усилилось. На фронте полное бездействие. В тылу разложили Кавказскую туземную дивизию генерала Багратиона [30] и Кавалерийский корпус генерала Крымова [31] , двигавшиеся на Петроград для уничтожения «крамолы» в виде «Центрального нелегального совета разных депутатов» в Смольном и большого столичного гарнизона, покрасневшего от безделья, но заручившегося еще 2 марта на это безделье от Временного правительства. В результате все привело к началу октября, лишний раз доказав преступную работу Временного правительства господина Керенского и агентов от Центрального нелегального совета на фронте Сиверса, поспевшего куда-то скрыться к 19 августа, Нахимсона, Данишевского, а в тылу — Брега, Дожи, Капу, Хачивили, Иоффе, Опала, Мучинского и других лиц, поистине странными «русскими» фамилиями в судьбе великой свободной Российской страны. А где же были великие российские народные патриоты из временного комитета Государственной думы? С надежными, громкими фамилиями времен бескровной революции и власти начала марта и высокие вожди, спросит читатель. Они были тут же; некоторые из них спокойно и самонадеянно смотрели на разыгрывающуюся драму, а многие же даже заискивали у власть имущих расположения к себе и повышения по службе, охали по временам, куда-то писали и опять молчали, пока рука великого масона, вершителя судеб народов, приближалась и к ним, а затем к концу октября разбежались; и в свою очередь взялись за оружие, но было уже поздно… Масонский мистицизм глубоко пустил корни своего учения к разложению широких масс и армий; они оказались в большинстве — морально больные и без реальных идей к жизни; пессимизм вихрем захватил их в свое течение, создав из них шайки грабителей.

В то время как вблизи города Риги развивались сильные бои с утра 19 августа, на частной квартире генерала штаба полковника Казбегорова, в самом городе, только и говорили о Давиде Ильиче. На этот раз Людмиле Рихардовне казалось невероятным — передавать через денщика, что он, мол, занят, и даже сильно, и дома завтракать не будет: она относила это к разряду случайностей, характеризуя собою тех интеллигентных семейств, которым надоела война до тошноты, но которым все же хотелось, чтобы она окончилась успешно и восторжествовало бы свободное народное право под защитой больших армий, сгруппированных на фронтах.

— Что за «занят»? Прежде всего своя семья и дом, а затем уже и служба… — просто объясняла Людмила Рихардовна своим родителям, спокойно сидя за столом.

Родной ее отец, старик Цепа, пытается ее уговорить и доказать обратное, приведя в основу и характер, и общественное и служебное положение зятя своего, генерала штаба полковника Казбегорова.

— Никогда, никогда! — волнуясь и краснея, вмешалась старушка Цепа, а затем сердито и грозно обращаясь к падчерице своей, продолжала: — Я видела его и по глазам, что он большой и богатый у тебя аристократ, капризами начинает заниматься, не правда ли?..

Настало короткое молчание, которое нарушила снова расходившаяся «мамаша». — Чем ты можешь доказать, что ты его жена? — неожиданно мачеха бросила обвинение Людмиле Рихардовне. — Удостоверения из штаба не взяла, а других документов также нет. Смотри, Филипп и тот забрал свои вещи и унес «его» пальто, а остальные вещи находятся ведь в штабе… Ты теперь одна!.. — нервничая и почти крича, заключила неспокойная мачеха, и замолчав от злости, она опустила глаза как бы в раздумьях.

Людмила Рихардовна и ее отец также молчали и изредка поглядывали друг на друга в недоумении; и только нарушали установившуюся тишину мухи, жужжавшие и нестерпимо кусавшие, неожиданно налетевшие в столовую из сада перед дождем. Но вот послышалась в городе артиллерийская стрельба, а затем и взрывы. Старушка Цепа немного успокоилась и снова первая заговорила:

— Я понимаю его теперь! Они отступят, и он оставит тебя навсегда. Ты находишься в чужой квартире и тебя силой выселить могут. Ведь дворник Оскар все знает…

— Мама! Не разбивай мне семейной жизни своими неосновательными подозрениями… Ведь я его люблю и ради него оставила службу начальника отдела в управлении дороги… Он также любит меня еще со студенческой скамьи, когда я была на последнем курсе, а он в Академии Генерального штаба… И это связывает нас больше и крепче, чем какие бы то ни было документы к тому… И мы будем всю жизнь поддерживать друг друга, в особенности в это тревожное, «непостоянное» время… — со слезами на глазах ответила Людмила Рихардовна.

— Это ничего не значит, но приютить и содержать тебя, хотя бы один день, мы не можем. Мы бедные и голые теперь с отцом: все разорено и сожжено войною, а старик зарабатывает очень мало, при теперешней дороговизне; хорошо ведь ты знаешь это… — возразила «мамаша» серьезно и задумалась.

В этот момент в парадные двери позвонили, и старик Цепа быстро поднялся и пошел отворить, а Людмила Рихардовна с мачехой остались у стола, приведя в порядок и свои туалеты.

— А-а-а! Господин Брег! — с улыбкой протянула мадам Цепа, подымаясь и идя навстречу входившему в столовую бывшему жениху Людмилы Рихардовны, Нарвского пехотного полка прапорщику Брегу. — Какими судьбами здесь?..

Людмила Рихардовна также поднялась и как хозяйка ласково поздоровалась с гостем и пригласила его присесть. Господин Брег в свою очередь расшаркался перед хозяйкой, поцеловал ей руку, но молча опустился на предложенный ему стул. Сначала как-то все почувствовали себя неловко и не находили о чем-нибудь заговорить, хотя бы для приличия, почему Людмила Рихардовна нашла необходимым быстро подняться из-за стола, извиниться: «Только на одну минутку», — и вышла из столовой к себе в будуар, а старики тем временем занялись гостем сами. Наконец кое-как все-таки разговорились они и предложили гостю закусить, достав остатки еды из буфета. Прапорщик Брег немного почувствовал себя свободнее и, тяжело вздохнув, осмотрелся кругом и принялся за еду. Хозяйка не заставила долго ожидать себя, скоро вновь появилась в столовой и еще на ходу первая заговорила:

— Теперь, господин Брег, расскажите нам, где же Бог хранил вас в последнее время и чем занимаетесь, что ходите теперь в статском платье?.. — и она также присела к столу.

Брег тем временем закончил еду; наклонением головы он поблагодарил стариков и обратился к Людмиле Рихардовне.

— С тех пор как вы оставили меня в Нарве, — неожиданно вспомнив прошлое, Брег начал свое повествование именно с больного места, — и даже не хотели говорить со мной тогда, приехав из Витебска лишь на короткое время, в конце мая прошлого года, чтобы через других отказать мне, я все же не переставал следить за вами, за вашей жизнью, и вы всегда были у меня в виду. Я это говорю вам откровенно и при ваших же родителях, как старый друг их дома. Продолжаю служить в том же полку как прапорщик, но только уже на Икскюльском фронте. Теперь новые порядки, как видите, и я партийный человек, председатель комитета и партии своей в полку; нахожусь в городе по делам службы и места остановки для ночлега не имею, а на Икскюльском фронте, в полку, теперь там нечего мне делать. Случайно на станции узнал ваш адрес и о том, что вы переведены сюда, я и поспешил посетить вас… — закончил он и быстро взглянул на старика Цепу и улыбнулся в сторону его старушки.

— Похвально с вашей стороны, похвально и очень даже!.. — протянула старушка Цепа, улыбаясь гостю.

Но в этот же момент в столовую через кухню вошел денщик Филипп, и все как-то сразу замолчали. Он передал Людмиле Рихардовне распоряжение полковника о выезде, помог кое-что уложить и убрать на кухне, а затем снял телефонный аппарат и ушел с ним обратно в штаб.

Старики Цепы, Людмила Рихардовна и прапорщик Брег сразу забеспокоились о необходимости выезда из Риги, но прежде всего решили выяснить: какое же будет распоряжение железнодорожного начальства Цепы. Людмила Рихардовна не протестовала и упросила отца как можно скорее идти на станцию и все подробно разузнать. И когда отец вышел, то мачеха ее вновь ласково заговорила с Брегом:

— Так вы останетесь у нас?.. Я дам вам и место выспаться, и прийти…

— Я согласен… И очень вам благодарен за предоставленный приют… Мне некуда спешить, а из Риги поедем вместе… — лаконически ответил Брег и поднялся из-за стола.

— Так вы, пока выяснится отъезд, можете и отдохнуть немного… — участливо предложила старушка Цепа и также поднялась и увела гостя в свою комнату.

Людмила Рихардовна тем временем молчала. Она мысленно сравнивала своего мужа с Брегом. В душе ее была борьба: этот, Брег, был первым ее женихом, хотя и без любви, зато официально обрученным считался, но потерял ее полтора года тому назад благодаря пьянству и неблаговидному поведению. Теперь же он вновь предстал, да еще в такое время. Она не находила объяснения — ни о любезностях мачехи с Брегом, ни о подозрениях ее насчет Давида Ильича, которого ненавидела и никогда с ним не говорила, хотя и жила в его квартире. И она, решительно отбросив всякие навязчивые мысли и чистосердечно простив мужу за то, что он не взял ее с собой в машину, все же решила: выехать из Риги поездом туда, куда он указал, а пока что выйти в сад и рассеяться немного. Еще никогда она не чувствовала себя такой почему-то униженной, как именно теперь. В первую минуту, когда она узнала, что муж больше не прийдет домой, а ей предстоит скитание одной в поездах по назначению в Старую Руссу и, быть может, в обществе одного лишь Брега, она отчетливо поняла тогда смысл его прихода. А теперь в саду мысль эта вновь стала ее преследовать, и чувство физического унижения было так велико, что она даже нервно зарыдала и убежала вглубь сада с мыслью о самоубийстве.