Чтение онлайн

— Ничего не знаю, — ответил полковник Казбегоров, — четыре месяца не получаю писем. За реквизицию виллы пока я не боюсь: местных большевиков-коммунистов в Кубанском крае мало, да и фронты там установились, дерутся с теми, которые проезжают из Закавказья вовнутрь страны и по дороге, конечно, хотят поживиться и обогатиться за счет жителей нашего края. С севера проехать к нам, в Кубанский край, теперь нельзя.

— Ну, а что же мы будем делать дальше? — подавленным тоном спросил врач Капуха.

— Придется ожидать удобного момента. А впрочем, лучше займемся своими делами. К вам, доктор, моя большая просьба: мы уже объяснились и друг друга понимаем и, думаю, политическими врагами мы не были и впредь не будем; тем более нас связывает идея — благополучие нашего родного Кубанского края.

— Пожалуйста, пожалуйста, полковник! Я к вашим услугам весь… Будьте откровенны.

— Сегодня же, — начал полковник, — пожалуйста, зачислите меня и моего денщика Филиппа Кабуру к себе в госпиталь на излечение, а через две недели, как то полагается и по существующим законам, представьте в комиссию, признайте негодными к службе «комиссарам» и по болезни увольте нас в бессрочный отпуск.

— Это можно! К вашим услугам я всегда готов… Милую вашу виллу «Казбегор» и гостеприимство в ней никогда не забуду… Комиссии у нас бывают два раза в неделю; следовательно, вам нужно быть готовым к 5 января 1918 года.

Условились: денщика Филиппа теперь же поместить в госпиталь, а полковник будет лишь считаться в нем официально, но фактически на короткое время будет уволен «на дом». Это ему необходимо для поездки в ближайшие города — исполнить возложенные на него служебные поручения. Врач Ка-пуха согласился, записал необходимые ему сведения о «больных», и они дружески расстались.

Строго придерживаясь всегда заранее намеченного плана, на этот раз полковник также действовал со строго обдуманным тактом и, вернувшись к себе в гостиницу, сейчас же отправил Филиппа на место в госпиталь, а сам, отдохнув немного в обществе солидной семьи купца Патриотова, на другой день утром выехал в Новгород, Бологое и в другие места заготовок. Инспекция его и проверка заготовительных комиссий проходили быстро. В обозной и автомобильной мастерской он исполнил, между прочим, и просьбу корпусного комиссара Коровая, но высылку легковых автомобилей приказал сделать на имя командира корпуса, предупредив об этом и администрацию.

Пусть новые комиссары сначала научатся, как жить, а затем уже и распоряжаться, — подумал полковник Казбегоров, вспоминая при этом конфискацию у него собственного автомобиля, падеже его в овраг с Короваем и, наконец, пожар.

— Про-хво-сты! — протянул он сердито и, также махнув на все рукой, вышел из мастерской и немедленно уехал поездом на станцию Березине.

Первые три дня рождественских праздников он решил провести один, в глуши, среди незнакомых ему людей, а именно на станции Березино, в чайной с номерами, владельцем которой был старик, бывший учитель, преподаватель истории в каком-то институте, но давно уже уволенный от службы за невыясненные старые политические проделки.

В этой-то чайной все дни праздников с раннего утра до поздней ночи было полно народу: говорили, спорили, громко кричали, о чем-то торговались, но были ли из этого какие-нибудь результаты, полковник Казбегоров не мог понять из своей закрытой комнаты. Ему только лишь казалось, что эта народная масса научилась больше говорить, попусту болтать, чтобы ничего не делать. И предприимчивый хозяин, как впоследствии оказалось, действительно извлекал из этого пользу: сначала была у него чайная, а после открыл в чайной народное чтение. Как-то раз на одно из таких заседаний хозяин чайной пригласил и полковника: послушать, что, мол, говорят у них о местных делах-порядках. Он согласился. И когда вошел в общую залу и занял сзади, в темном уголке, свободное местечко, то заседание было уже открыто, а в зале стоял сплошной крик и шум. Прислушиваясь к отдельным голосам, полковнику Казбегорову казалось, как будто бы каждый из присутствующих считал себя умнее всех и хотел научить чему-то и других, но это не удавалось. Аудитория была несговорчива.

— Да, если так говорить, — грубо напрягался один человек, сидевший у переднего стола, которого полковник узнал: чекист, следивший за ним в поезде Валк — Псков — Старая Русса, — то надо вернуться к первоисточнику идей…

— О чем же тогда можно говорить, по-вашему? — неприязненно и с насмешкой хозяин чайной возразил чекисту.

— Во всяком случае, не о Евангелие, псалтыре и о житиях! — так же с насмешкой, язвительно ответил чекист.

Многие из присутствующих при этом злорадно рассмеялись, а некоторые заговорили о чем-то между собою вполголоса.

— Ну, что же это, — разочарованно протянул какой-то голос из толпы.

Чекист бешено покраснел, и упрямо блестя глазами и боясь, по-видимому, упустить удобный момент при стихшей публике, поднялся снова.

— Я не шучу, и если вы хотите быть логичными…

— А что же вы говорили о Христе? — торжествующе вновь хозяин чайной возразил чекисту.

— Что я говорил? Раз учиться жизни и вырабатывать себе определенное миросозерцание, которое нормирует отношения одного человека к другому и самому себе, то не лучше ли нам остановиться на титанической работе тех людей, которые представляли из себя «лучшие образцы человеческого рода» и которые в «собственной» жизни пытались приложить «наивозможнейшие» и самые «сложные» и самые «простые» отношения к человечеству…

— Как к скотам! — послышался один смелый голос из толпы, и громкий смех среди собравшихся вновь наполнил залу чайной.

— Я с вами не согласен! Извращенное понятие! — вновь хозяин чайной возразил чекисту.

— А я согласен! — послышался из толпы другой, более пугливый, неуверенный певучий голос.

И опять начался бестолковый крик и шум, в котором нельзя было уже найти ни конца, ни начала мнений. Многие сидели тихо-мирно и слушали молча, ничего, конечно, не понимая. Сначала на лицах их было полное проникновение с каким-то детским вниманием, но потом острые черточки недоумения и страдания стали вырисовываться в уголках их ртов и глаз. Полковник Казбегоров молчал и курил. На его лице было выражение скуки и досады. А когда в пестром крике послышались резкие нотки ссоры, он поднялся, потушил папиросу и медленно ушел к себе в комнату. За ним последовал и хозяин чайной.

— Знаете, хозяин, у вас выходит здесь скучная и бестолковая история…

— И прескучная, и преглупая суета и извращение народа! — ответил хозяин таким тоном, точно он все время об этом только и думал и ждал случая высказаться. — Они, эти «красные умники», думают, что по каким бы то ни было книгам можно выработать в себе какое-то особенное миросозерцание, преобразовать все человечество по одному шаблону, направить его мысли к одной идее, к одной цели… Они забывают или даже не хотят знать, что миросозерцание дает сама жизнь во всем ее объеме, в котором литература и сама мысль человеческая — только ничтожная частица. Миросозерцание — не теория жизни, а только настроение отдельной человеческой личноси, и при том до тех пор изменяющееся, пока у человека еще жива душа… А, следовательно, и вообще не может быть того определенного миросозерцания, о котором они, теперешние «красные профессора», «товарищи», так усиленно хлопочут. И, заметьте, если бы возможно было миросозерцание как законченная теория, то мысль человеческая совсем бы остановилась… Человечество перестало мыслить, перестало думать, перестало работать мозгами и превратилось бы в послушную живую машину… Но этого нет: каждый миг жизни дает свое, новое слово… и это слово надо услышать и понять, не ставя себе заранее меры и предела… А, впрочем, что тут и говорить об этом, думайте о наших собраниях как хотите, я только спрошу вас, почему вы поторопились уйти и надо ли вам подавать ужин?..

— Да, вы правы, хозяин! Ночью я уезжаю, прикажите подать мне ужин и счет.

— Хорошо! Все будет готово сию минуту, — ответил хозяин чайной и торопливой походкой вышел.

«Вот где идет усиленная обработка масс и превращение народа в послушное стадо, обезличивание и полное порабощение его идей и тем; затемняют чувства к родине и к религии превратными убеждениями…» — подумал Казбегоров и принялся за ужин, принесенный зрелой девицей с красным бантиком на груди.

Поужинав и расплатившись с хозяином, полковник Казбегоров вышел на станцию к отходу поезда. Ему нужно было ехать в Старую Руссу; дела по поручению комкора закончены были все.