Чтение онлайн

С чувством неизбежности — скоро быть «частным», «свободным» гражданином — он ради любопытства при отходе поезда выпрыгнул, что называется, в вагон-теплушку, набитую куда-то едущими все теми же серыми, измученными бессонными ночами и голодом людьми, одетыми в старые и порванные шинели и серые папахи.

«Вероятно на юг, за продовольствием, мешочники», — подумал он.

В вагоне холодно; печка хотя и есть, но трубы нет; в окнах стекла разбиты. Все тыкают, стучат ногами, прыгают, трут руки и косо поглядывают на печку. В такой-то обстановке он и сделал свой первый пробный «гражданский» переезд до Старой Руссы в течение полутора часов и сию же минуту отправился на место, в госпиталь «лечиться у врача Капухи».

Врач Капуха был аккуратен. В комиссию 5 января 1918 года он действительно представил человек тридцать бывших еще молодых солдат и человек десять офицеров, в том числе и полковника Казбегорова. Освидетельствование у них, солдат, проходило как-то быстро, без особых мнений отдельных членов комиссии, и первым вышел в коридор денщик Филипп Кабура; он быстро осмотрелся и, заметив группу офицеров, хотя и без погон, молодцеватым шагом подошел к своему полковнику и тихо, в вежливой форме доложил:

— Меня признали негодным и уволили совсем от службы по болезни.

— Хорошо, Филипп! Обождите меня, вот здесь постойте, — так же тихо ответил полковник и заговорил совершенно на частную тему со старым генералом без погон, стоявшим около него сбоку.

В группе офицеров очередь полковника Казбегорова, к сожалению, оказалась последней. И он, предчувствуя что-то недоброе, немного приуныл и задумался над судьбой несчастной; вспомнилась ему Кубань, аул и весь родной край, а также и та борьба из-за идей, которая так много требует человеческих жертв. Но в этот-то момент дверь в комнату комиссии неожиданно отворилась, и его пригласили войти.

Состав комиссии представился довольно пестрый: врач Капуха и еще каких-то два выборных врача, по «носам» их видно было, что они оба из ротных фельдшеров, дальше — две женщины-врача, с красными бантиками на груди, приколотыми к халатам, и три представителя от комитетов, также с красными бантиками у петлиц тужурок. Приказано немедленно снять верхнюю одежду и тужурку, что полковник не замедлил исполнить. Осмотрели его кругом, пощупали, каждый член комиссии по очереди, послушали его сердце и… о ужас! Врачи-мужчины признают полковника негодным к службе, женщины же врачи, наоборот, — вполне здоров, годен…

Начался открытый спор и демонстрация состояния его нервной системы: на вытянутых горизонтально руках уложили ему на пальцы лист папиросной бумаги: дрожит, и очень сильно. Тихое совещание и конечная система: голосами шести мужчин врачей и представителей от комитетов полковник Казбегоров признан также негодным к службе «комиссарам» и освобожден «бессрочно, в отпуск по болезни». Женщины-врачи покраснели, и одна из них, смазливенькая девица, решительно заявила протест:

— Такие Генерального штаба бывшие штаб-офицеры нам теперь нужны. Я отмечаю это в книге!

Но мнение комиссии, большинства — шесть против двух — осталось в силе, и решение было утверждено.

— Филипп! Можете поздравить и меня! Освободили, — выйдя в коридор, тихо проговорил полковник. — Теперь идемте в гостиницу, а завтра утром получаем документы, кормовые деньги и предложения и домой, домой!..

Денщик Филипп чистосердечно поблагодарил своего полковника, как мог выразить благодарность строго воспитанный солдат и честный гражданин, немного смутился и тихо проговорил особо:

— Всю жизнь буду молиться Богу за вас, ваше высокоблагородие!

— Ну, хорошо, хорошо! — поторопился полковник остановить его восторг.

На следующий день, еще с утра урегулировав все свои вопросы с документами и деньгами, полковник Казбегоров отпустил Филиппа в гостиницу укладываться к отъезду, а сам тем временем посетил коменданта и главного врача Капуху; а по дороге, идя в гостиницу, зашел в почтово-телеграфную контору и последний раз исполнил свой долг службы перед 2-м Сибирским армейским корпусом, сдав на почту донесения и телеграмму комкору о результатах инспекции и об увольнении от службы его и денщика Филиппа Кабуры комиссией врачей при полевом госпитале.

Закончив свои дела, полковник Казбегоров как-то облегченно вздохнул, но с этого-то времени неумолимая судьба и начинает преследовать Давида Ильича, всюду устраивая ему «красные ловушки». Выйдя из помещения почтовой конторы на улицу, тут же у дверей его задерживают уже какие-то три красногвардейца, очевидно, вновь формировавшейся в то время «красной гвардии» — «чеки». Все трое — в ботинках, в черных длинных брюках, в серых солдатских очень поношенных шинелях, на груди у каждого приколоты большие красные банты, а на головах — черные «кэпки», без поясов, но через плечо у каждого — пулеметная лента с патронами, а в руках — винтовки японского образца с примкнутыми штыками. Лица у всех упитанные, подозрительные.

— Ты будешь товарищ Казбера? — спросил один из них, по-видимому, старший, плохо выговаривая фамилию полковника Казбегорова или его денщика Кабуры.

— Да, я, гражданин! — непонятно ответил полковник.

— А ты будешь генерал-штаба, как тут у меня написано в бумаге? — недоумевая и проверяя свой ордер, продолжал допытываться старший чекист.

— Я ничего не знаю! — ответил полковник и почти сердито добавил:

— Что вам нужно от меня?..

— Что ты врешь, сукин сын! — неожиданно заорал чекист. — Руки вверх! Идем в комиссию, и там узнаешь, кто ты такой и что нужно от тебя!

— Ведь вы же согласно декларации «Совета С.С.С.Р-овских комиссаров» не имеете права лишать свободы невиновных граждан…

— Не рассуждать! Свинячье рыло! — ни с того ни с сего начал орать старший чекист, и его быстро окружили прочие чекисты.

В этот-то момент Давид Ильич и почувствовал на спине холодное острие японского штыка и вздрогнул, но старший чекист в то же время грубо схватил это за рукав и сильно дернул вперед:

— И-д-и-ж-е! — проорал он. Угрожая колоть и стрелять, они увели полковника в Чрезвычайную комиссию при местном комитете, собрав на месте ареста толпу местных зевак и почти весь состав чиновников почтово-телеграфной конторы.

Он молча подчинился, обвиняя сам себя за то, что не взял из чемодана револьвера, в противном случае живым бы в руки не отдался.

«И как широко поставлены у них шпионаж и слежка», — в заключение подумал он.

Занятия в «чеке» были уже прекращены, как объявил ему старший чекист, остановив его во дворе около дома «чеки»; а для выяснения, мол, дела нужно ожидать завтрашнего дня…

«Вероятно, расстреляют!» — с ужасом подумал Давид Ильич.

Но к его удивлению, чекист приступил к обыску его карманов брюк, тужурки и полушубка: забрал некоторые мелкие предметы и кошелек с деньгами и ушел в дом, приказав младшим чекистам посадить его в подвал дома, а одному из них, по фамилии Немсвешо, как старший чекист назвал его, остаться у дверей как часовому.