Гиблая слобода
Шрифт:
Тогда огонь открывает глаза.
Трудно прожить годы с этой болезнью, которая подтачивает организм. Трудно выдержать испытание юности, сохранить равновесие, переходя от детства к зрелости. Не пищать, как новорожденный, не заговариваться, как старик. Надо провести свою ладью среди тревог и противоречий нашего безжалостного времени, надо найти истоки веры, искать их под землей и в небесах, прикрываясь латами иронии.
Искать. А в походном мешке только гнев, а вместо денег. только руки, как чек на предъявителя, который все же придется оплатить.
Они больны, у них бывают приступы гнева, взрывы возмущения, прекрасные, как пенистый горный поток. Придет день, и все эти потоки сольются в широкое озеро с белоснежной плотиной и небольшим заводом, чистеньким, как новенькая монетка; возможно, это будет менее живописно, чем вид необузданного горного водопада, но в тот день мир озарится светом.
Они хотят перепробовать все вина, отведать все плоды, испытать такую любовь, какой еще не было на свете, пройти все дороги, окунуться во все моря, побывать в небесах всех стран.
И они хотят каждый день есть мясо.
Они ненасытны и страшно спешат. Жизнь коротка — это они усвоили с пеленок. У них нет времени, как у молодежи прежних веков, и они не умеют ждать. Болезнь, снедающая их, делает легкие стальными и покрывает броней сердца. Взгляните, как они шагают, выставив вперед тяжелую грудь, не боящуюся ударов клинка, прислушайтесь к их вздохам, похожим на скрежет металла.
Мир принадлежит им, но они этого не знают. Они этого не знают потому, что трудно смотреть широко раскрытыми глазами на мир, когда веки смежает усталость.
В это воскресенье пробуждение Гиблой слободы было не совсем обычным.
Все началось с громовых криков «ура», словно на приступ шло целое войско, затем к ним присоединился радостный вой, проклятия и вызывающее улюлюканье; наконец весь этот гам заглушил рев машины, сопровождаемый громыханием металлических частей. Шум приближался от перекрестка улицы Сороки — Воровки по мостовой Г иблой слободы. Мамаша Жоли пронзительно взвигнула, не уступая в этом своей шавке: она трубила сбор, созывая соседей к окнам.
В мгновение ока все головы высунулись наружу.
Торжественный смотр был открыт. По улице важно катила нескладная машина, прямоугольная и длинная, как пенал. У нее был до смешного маленький двигатель, но зато великолепный кузов с остроконечным багажником. Четыре огромных тонких колеса были непомерно далеко отставлены, словно это двигалась не машина, а неведомое чудовище, пренебрежительно отбрасывавшее лапы в стороны. Пятое колесо гордо красовалось на правом борту. Длинные и плоские крылья походили на сходни. Большой руль лежал горизонтально на высоком металлическом стержне. За рулем, бледный от гордости, восседал Гьен. По обе стороны от него — Милу и Клод. На подушках заднего сиденья разва-
лился Рири. В дверцах примостились лицом друг к другу Морис и Мимиль, выставив на улицу свои зады. На левом крыле, скрестив ноги, сидел Жюльен.
На багажнике, позади всех, стоял Жако. Машину встряхивало на камнях мостовой, и, с трудом сохраняя равновесие, Жако размахивал своими длинными большими руками, неистово дирижируя этой нестройной симфонией.
Машина была выкрашена в невероятный лимонный цвет, на ее бортах ребята вывели большими буквами «Автокар Гиблой слободы» и на конце поставили огромный восклицательный знак.
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
ОБОРВАВШАЯСЯ ПЕСНЯ
Два просторных автобуса фирмы Шосон, закованные в никель от кормы до форштевня, мягко подкатили к строительной площадке. Из каждой машины выскочило человек тридцать пижонов, и все они гуськом направились по лестнице на второй этаж. Прямо веселое турне по злачным местам Парижа! Целая куча департаментских представителей министерства и иностранных инженеров— англичан, бельгийцев, швейцарцев. Министерство пригласило их ознакомиться с опытным строительством. Баро и Ла Суре свалились вновь прибывшим как снег на голову, когда те еще только начинали осмотр.
— Тысяча извинений, но осматривать здесь ничего нельзя. Мы за все собственной шкурой отвечаем и не допустим, чтобы посторонние разгуливали по строительной площадке.
Чичероне экскурсантов подлетел к делегатам, любезно расставив руки, сложив губы наподобие куриной гузки.
— Но, господа, вы ошибаетесь, необходимо принять во внимание…
Глаза у делегатов ввалились, спины ссутулились. Уже целую неделю они почти не спали: то работали на строительстве, то обивали пороги министерств, мылись и брились наскоро, кое-как, голоса их охрипли от бесконечных речей на митингах. В это утро они совсем не были склонны к светскому обращению.
Баро прибавил:
— Рабочие прекратили работу. Они ждут вас внизу.
Ла Суре только устало пробормотал:
— Придется сматывать удочки…
Кое-кто из туристов рискнул выглянуть в окно, и все сразу обратились в беспорядочное бегство. Автобусы рванулись с места еще прежде, чем успели захлопнуться дверцы.
10 Жан — Пьер Шаброль 269
Во второй половине дня делегатов пригласили в Министерство реконструкции. Министр примет их лично в присутствии всех депутатов департамента Сена и Уаза.
Полэн теперь тоже работал на стройке. Жако, Морис, Милу, Полэн… Зимняя вьюга выбросила их на этот берег из песка и бетона.
Карниз был готов, оставалось только снять опалубку. Последняя операция. После этого капитальные работы на первом объекте будут окончены.
И вот Полэн трудился вместе со всеми ребятами на разборке опалубки. Жако окликнул его:
— Как поживает малышка?
— Врачи в больнице обещали спасти ей ножки. Только два пальца отнимут: они сильно отморожены…
Он подошел к Жако, опустил глаза и, положив руку ему на плечо, пробормотал:
— Я хотел тебе сказать… словом… сказать вам всем… словом… вы были… вы поступили просто…
— Оставь меня в покое. Ступай лучше работать…
Полэн еще раз посмотрел на Жако и подошел к груде балок. Он взвалил на плечо одну балку, положил сверху три тяжелые доски и, придерживая их головой, выпрямился. Ноша на миг заколебалась. Полэн выровнял ее и крикнул Жако:
— На стройке все же работать лучше, чем копаться в земле. Здоровье себе не портишь! — И направился к лестнице, словно муравей, который потащил целый колос.