Чтение онлайн

Жако был тут же, в группе парней. Шантелуб, Рири и Морис, стоявшие перед ним, расступились, и ему пришлось выйти вперед. Он стал у самого края могилы, с трудом подавил волнение. Вытащил из кармана листок бумаги, развернул его. Оглянулся на собравшихся. На кладбище пришла вся Гиблая слобода, были здесь и ребята из Шанклозона, а также Ла Суре, Баро, Панталон и Хуашуш. Жако взглянул на новенький гроб, потом на кучу земли, потом на деревянный крест и с удивлением прочел надпись: «Арто, Эмиль. 1935–1954».

Жако сказал про себя, но все его услышали:

— Мы звали его Милу. — Он кашлянул, провел средним пальцем у себя под носом, сцепил руки, крепко сжал их и выпрямился. — …Не для того люди рождаются на свет, чтобы так вот глупо кончить. Невозможно это. Здесь что-то не так… Милу ведь хотел просто жить… — Он кашлянул, чтобы подавить подступившие к горлу слезы… — Будь все устроено иначе, он бы не умер так рано…

Жако горестно развел руками. Заметил, что держит в руке лист бумаги…

Жалобный стон прорезал тишину. Жако быстро обернулся: Розетта рыдала в объятиях Полэна. Жако посмотрел на нее и сказал со вздохом:

— Они этого не поймут, те, кто не мерз вместе с нами…

Его взгляд упал на крест: «Арто, Эмиль. 1935–1954». Он повернулся к собравшимся — все стояли с опущенными головами — и повторил:

— Мы звали его Милу.

И принялся читать по своей бумажке.

Выйдя с кладбища, все в глубоком молчании направились по улице Сороки — Воровки… Было холодно. Жако подошел к парашютисту.

— На, возьми.

— Это же мой нож!

— Да, Милу поднял его на танцах, когда у нас была драка.

Парашютист посмотрел на Жако и обнял его за плечи.

Из Гиблой слободы одни лишь дети не пришли на похороны. Дети были еще худы и бледны после плохо залеченных бронхитов, коклюшей и гриппов. Они с визгом гонялись друг за другом. Родители ловили их на бегу и давали с размаху несколько звонких пощечин приличия ради, а также для воспитания, для здоровья и вообще для науки.

Шантелуб прошептал:

— Все это исчезнет, все эти трущобы, рассадники туберкулеза, все будет уничтожено когда-нибудь…

— Вечно ты говоришь: «Когда-нибудь»… — проворчал тако.

Тьен величественно поворачивал руль, и автомобиль, словно испуганный конь, лягался при каждом повороте задними колесами.

Прохожие на тротуарах, даже те, которые очень спешили, останавливались и с изумлением взирали на допотопную колымагу, до отказа набитую свирепыми с виду парнями.

Машина направилась прямо в широкие больничные ворота. Прибежал сторож и встал на дороге, широко расставив руки. Тьен яростно нажал ногой на тормоз. Но «автокар» остановился, лишь проехав еще тридцать метров. Сторож быстро отскочил в сторону, затем бегом нагнал машину, вопя:

— Въезд закрыт!

— А' почему это? — вскипел Жако.

— Машинам въезд воспрещен, — задыхаясь, проговорил сторож и поправил на голове форменную фуражку летчика.

— А это что такое? — насмешливо спросил Жако, широким жестом указывая на вереницу машин: «203», «ведет», «аронд», малолитражек, — выстроившихся вдоль зеленой лужайки.

— Это машины врачей и тех, кто приехал навестить больных.

— Мы тоже приехали навестить больного, — рявкнул Жако.

Он оперся о плечо Тьена, показывая ему на свободное место между «арондой» и другой машиной, сиявшей своими хромированными деталями. Однако Тьен предпочел поставить автокар несколько поодаль, но все же на видном месте.

Ребята дружно высыпали из машины.

Ритон утопал в широкой белой кровати. На больничных харчах он как-то совсем высох. При виде кульков с конфетами, бутылки бургундского, апельсинов, коробки сливочных сырков, появившихся перед ним на тумбочке, он вытаращил глаза.

— К чему это вы… зачем?

— Полно тебе! Заткнись!

Ребята с такой силой трясли его за руку, что чуть было не вывихнули ему плечо. Ритону не удавалось вставить ни единого словечка, друзья просто засыпали его новостями о Гиблой слободе.

— Мадам Вольпельер купила себе фонограф.

— У нас разворотили всю мостовую, посмотрел бы ты!

— Вода у нас будет. Да, водопровод проводят, дружище!

— А Клод участвует в следующее воскресенье в своем первом официальном матче как любитель…

Наконец все животрепещущие новости были выложены, и наступило неловкое молчание.

— Ты, как видно, себя лучше чувствуешь? — отважился спросить Морис.

— Гм… Хотел бы я, чтобы так говорили врачи.

Клод скептически посмотрел на больных, лежавших на соседних койках, и спросил у Ритона, не скучает ли он.

— Нет, я сочиняю песенки. Времени у меня достаточно.

Ребята придвинулись к нему поближе и в ожидании замолчали.

— Я начал писать песню… песню… мне кажется, сна получится, как надо.

Послышались восторженные возгласы.

— Это на смерть Милу…

Ребята сразу стали серьезными.

— Называется она «Мертвый сезон»…

Они удовлетворенно хмыкнули.

— Уже одно только название…

— Замечательно!

щ еки Ритона вспыхнули румянцем. Он приподнялся на подушке.

— Как будто на этот раз неплохо получилось.

Г ости приготовились слушать.

— Я еще не совсем кончил… — стал извиняться Ритон, — но даже начало, первый куплет, и второй, и припев тоже… мне кажется, на этот раз неплохо получилось.

— Валяй!

Ритон сел, поправил простыни и оперся на локти. Стал насвистывать песенку. Мелодия была легкая, быстрая, но грустная, хватающая за душу.

Больные с соседних кроватей и их посетители повернули головы. Ритон закончил мелодию под сурдинку, ребята слушали, склонившись к нему. Он поднял палец, требуя внимания, и запел: