Чтение онлайн

В самом углу висел маленький офорт, Фани сначала прошла мимо, но остановилась и вернулась к картине. Уплывала вдаль рыбацкая шаланда, а сквозь её парус просвечивало кроваво-красное солнце. «Предчувствие» С. Абросимов. Евпатория 1917 год.

Тридцать лет назад эта рыбацкая шаланда начала свой путь на её глазах. «Боже, мой! – думала Фани, – тридцать лет, как один день!». За её спиной опять нарочито громко рассмеялись. Фани резко обернулась и, собрав весь свой небогатый запас немецких слов, послала их в одно… в одно не очень приятное место.

Оставив изумлённых знатоков живописи соображать, куда это их всё-таки послали, она повернулась и пошла в другой конец зала. Она всё искала глазами Сергея и не находила его. Неужели его сегодня не будет? Придётся искать по гостиницам, а это уже хуже. Фани обошла почти весь зал и в нише стены увидела портрет, который заставил её остановиться и замереть.

Прекрасная греческая богиня сидела на камне посередине волшебного, будто зеркального озера, и смотрела на своё отражение. Изящный поворот головы на длинной, лебединой шее, прекрасная, отливающая светлой бронзой кожа просвечивала сквозь полупрозрачную тунику и из глубины Зазеркалья, из-под воды всплывало отражение её лица. И столько в нём было боли и муки, беспощадного желания вынырнуть, наконец, и вдохнуть глоток воздуха, что Фани стало не по себе. Внизу была подпись «Незнакомка».

Она отошла, присела на банкетку и достала очки, медленно подняла голову и ещё раз посмотрела на картину. Из под воды на неё умоляюще смотрели глаза Натали. И тут она увидела Абросимова – в самом дальнем углу зала он надписывал редким посетителям буклеты. Жиденькая очередь быстро таяла, Фани подошла и встала в самый её конец. Она открыла буклет с портретом «Незнакомки» и вложила туда записку.

Сергей постарел, Фани внимательно его рассмотрела, но белый смокинг по-прежнему сидит идеально, а седина его только украшает. Да и его любимые очки в золотой оправе ему к лицу, заключила она. Подошла её очередь, Фани опустила вуалетку, открыла буклет с запиской и протянула его Сергею, руки её дрожали: «Cafe «Central». Жду вас в десять вечера. Умоляю, приходите! Я мать Натали Дюпре».

Абросимов автоматически поставил свою подпись, мельком пробежал глазами записку, и тут, с опозданием, смысл прочитанного дошёл до него. Он хотел побежать за этой женщиной в странной шляпке, но очередь всё не заканчивалась. «Переводчик» придержал его за руку и заставлял дежурно улыбаться оставшимся посетителям. Сергей и улыбался, как кукольная марионетка, а в голове вальсировала одна и та же фраза из записки «Ямать Натали Дюпре»…

Фани, изнемогая от нетерпения, бродила по Вене. Прокатилась по центру на роскошной коляске, в которую были впряжены две белые лошади с красными лентами в гриве. Потом зашла в собор Святого Стефания, помолилась Богородице, зажгла и поставила короткую толстую свечу к сотням других, уже горящих. «Вот сколько людей уже обращались сегодня к Богородице с просьбами, подумала она, – сегодня не забудь обо мне, Господи, – прошептала Фейга, выходя из храма.

Идти больше никуда не хотелось, и ноги сами несли её к кафе Central. До встречи ещё оставался целый час. «Лучше там подожду, – подумала Фани, сгорая от нетерпения. Она вошла в кафе, осмотрелась и открыла дверь с надписью DAMEN WC.

Поразили её не огромные, в потолок зеркала, этого добра и на Елисейских полях хватало, а тихо, будто с небес, льющаяся музыка и флакончики духов, расставленные повсюду. Толк в духах Фани понимала и с чисто женским любопытством открывала каждый флакончик и, как знаток, вдыхала все эти ароматы. И, как истинный патриот Франции, резюмировала: «Да, здесь приятная музыка, красиво, но до наших духов Шанель № 5 им ещё далеко».

Фани сняла шляпку, припудрила нос и щёки, поправила причёску, внимательно посмотрела на своё отражение в зеркале «старая ты кляча», и пошла в зал. В первом узком и длинном зале всё было занято, зато в следующем – круглом и огромном, в самом углу, за барной стойкой был свободный столик. Правда, за ним сидел какой-то тип, весьма подержанного вида, с кружкой пива, в потрёпанной шляпе, надвинутой на самые глаза.

Она попросила разрешения присесть, мужчина кивнул головой. Фани села к столу, а ридикюль поставила на соседний стул, так, на всякий случай, чтобы не заняли. Она внимательно осмотрела зал, пристально вглядываясь в лица мужчин, сидящих за соседними столиками. Абросимова среди них не было. Фани перевела взгляд на соседа по столику и сразу узнала его. Сергей сменил костюм, надел подержанную шляпу и простенькие очки, что полностью изменило его внешность. «Это мою записку, Сергей, вы читали сегодня в музее», – и она откинула вуалетку с лица. Абросимов поднял голову и посмотрел на Фани долгим, пристальным взглядом художника и в ту же секунду понял, кого так мучительно долго ему напоминала Натали.

Сергей откинулся на спинку стула, судорожно снял и снова надел очки. Глаза стали огромными, кровь отлила от щёк, будто он увидел перед собой покойника, которого только что сам закопал и присыпал землёй.

– Фа-а-а-ни?! – даже не сказал, а выдохнул он, – как?… ты жива? Тебя же….

– Потом, Серёжа, потом! Расскажи, как там Натали, как случилось, что она работает у тебя?

Быстро достала пакет с фотографиями – Вот смотри, – лихорадочно говорила Фани, руки её дрожали, – видишь, эти фото я получала каждый год, а портрет «Незнакомки» гениальный, поверь мне. Ты, Серёжа, гений.

Сергей бережно перебирал фотографии, постепенно приходя в себя. Он рассказал Фани историю появления в их доме Натали, о том, как они с Абрашей любили её, а сам всё время думал, как сказать ей о главном?

– А потом, когда родилась Дора, – она так стиснула его руку, что Сергей чуть не вскрикнул от боли, – ты ничего не знала, Фани!? У тебя теперь есть внучка!

– Давай, выпьем Серёжа шампанского, раз появился такой повод. У меня теперь есть внучка! – всё время повторяла Фани, и крестилась куда-то в потолок.

Они выпили и Сергей подробно рассказал ей о том, как они жили все эти годы. О том, как в сорок первом Абрам ушёл на фронт, да и сгинул, «Погиб, наверное». Ещё про то, как жили они дружной семьёй с Абрашей, Натали и Дорой, которая «маленькая копия Натали». Затем извинился, встал и ушёл в мужскую комнату. Там снял очки, умылся холодной водой и решил, что нужно сказать ей правду. И Абросимов вернулся в зал. Счастливая Фани встретила его улыбкой.

– Хочешь ещё шампанского, Серёжа?

«Сейчас или никогда», – подумал он и взял её горячие ладони в свои сильные руки художника.

– Её больше нет, Фани… Натали умерла. Этот портрет я написал уже после её гибели.

Закачался зал, начали оплавляться и стекать струями огромные хрустальные люстры в зале, лица официантов превратились в белые безликие маски, а затем и вовсе исчезли. Наступила тьма, стало холодно и… пошёл снег.

– Где я?… Почему снег?.. Я в России, а вот моя сестрёнка… но она же сгорела тогда, живьём… А, это ледяной карцер…

Путались и рвались на куски мысли Фани. Вокруг неё суетились и бегали официанты, Сергей держал её голову в своих руках. Резкий запах нашатыря ударил ей в голову, пелена спала, Фани очнулась от глубокого, почти смертельного обморока. Зал стоял на своём месте, люстры по-прежнему висели на потолке, Сергей сидел напротив. В голове звенело, но она была на удивление ясной и чистой.

– Как это случилось, Серёжа? – спросила она ровным, бесстрастным голосом.

– Это случилось ещё в сорок третьем, зимой. Я в тот день работал в Баковке, писал портрет Будённого, а когда приехал в Москву, то увидел во дворе милицейские машины и много людей, которые фотографировали, что-то там замеряли и к Натали близко никого не подпускали. Тогда я поднялся к себе в мастерскую и увидел её оттуда, сверху. Она лежала в снегу, раскинув руки, и вокруг была кровь. Я понял, что она мертва.

На счастье Дора в этот день была в детском саду, в группе продлённого дня. В её квартире всё было перевёрнуто вверх дном – они явно что-то искали. За день до этого меня вызывали на Лубянку и некий полковник Семёнов очень интересовался Натали и какой-то коробкой с плёнкой. Я сказал, что никогда ничего похожего у Натали не видел. Я звонил потом этому Семёнову. Он сказал, что слышал об этом самоубийстве и выразил соболезнование. Только я ему не верю, Фани, мне показалось, что он гадкий и лживый человек. Не могла Наташа сама выпрыгнуть из окна, они заставили её сделать это.