Чтение онлайн

Семёнов поднял его: «Совершенно секретно. Феликс Дзержинский». «Это про Фани», – механически отметил он. Толстая папка с надписью «1934 год. XVII съезд партии». Здесь хранились сто двадцать шесть протоколов голосования. Этих голосов тогда и не хватило Кирову для того, чтобы стать вместо Сталина Генеральным секретарём партии. Досье на себя и на Свердлова.

Он вспомнил, как во время похорон Железного Феликса, когда вся контора стояла у Кремлёвской стены, он незаметно исчез из толпы. Бегом пробежался до Лубянки, кабинет шефа был открыт, и он без труда вскрыл его сейф. Достал оттуда эти досье и через полчаса уже слушал речи на траурном митинге. Товарищам сказал: «Живот прихватило».

Потом он не раз вспоминал об этом и благодарил себя за интуицию и находчивость. Оказалось, что Дзержинский знал всю его подноготную, начиная с филерской службы в Охранном отделении. Якова Михайловича тоже давно пасли и знали обо всех его связях с левыми эсерами и организацией террористических групп.

– Вовремя шеф отдал Богу душу, неизвестно, когда бы он пустил в ход эти самые досье, – не раз и не два потом вспоминал генерал. Но все эти мысли улетучились из головы, когда в самом нижнем отделении сейфа он, наконец, нащупал и достал то, что искал – маленькую, величиной с ладонь, Библию.

Генерал сел за стол, водрузил на нос свои старые очки и вскрыл конверт. Обычно отправитель, его старый агент, надписывал адрес, откуда приходила шифровка. Семёнов прочёл: «Израиль. Хайфа». От неожиданности снял и снова надел очки, перечитал ещё раз, ошибки не было. В Хайфе агентов, выходящих на этот ящик, не было.

Часа полтора он заполнял клеточки, менял цифры на буквы и наоборот: «Детская игра, конечно, но интересно, что получится в результате», – думал генерал. Наконец он расставил слова и буквы в нужном порядке, теперь готовый текст лежал перед ним.

Семёнов встал и, чтобы размять затёкшую спину, несколько раз обошёл вокруг стола, не отрывая глаз от расшифрованного текста. Так голодный зверь, истекая слюной, кружит вокруг добычи, которая уже никуда не денется. Затем резко сел на стул, надел очки…и буквы заплясали у него перед глазами. Ему казалось, что они издеваются над ним, прыгают и корчат рожи. «Наверное схожу с ума…». Генерал встал, вышел на кухню, умылся и выпил прямо из чайника холодной воды. Вернулся к столу и прочёл расшифрованное письмо.

«Семёнов. Ты исковеркал мою жизнь, ты убил мою дочь. Это ты стрелял в своё коммунистическое божество, ты истинный Иуда. Теперь я знаю, где плёнка от завода Михельсона. Обещаю тебе, твою рожу будут крутить во всех кинотеатрах Запада. Как же будут счастливы твои новые руководители: чекист стреляет в Ленина! Вряд ли они тебя простят. Твои же товарищи подвесят тебя на крюк за одно место, а потом сожгут в бочке, как ты хотел когда-то сжечь меня. Не жди этого, адвокат Иуды, начинай намыливать верёвку уже сейчас. Поступи так, как сделал твой кумир. Будь ты проклят».

Генерал перечитал это послание несколько раз. Он хорошо помнил ту ночь в Париже, когда в него входили немцы, он тогда еле успел выбраться из города. «Вот тебе, Семёнов, и пенсия», – подумал он. Ему вдруг, до обморока, захотелось спать – организм просил защиты. Так было всегда во время чрезмерных нервных перегрузок.

Не раздеваясь, он рухнул на диван, и заснул безо всяких сновидений. Проснулся генерал задолго до рассвета. Полежал с закрытыми глазами ещё немного, досчитал до тридцати, как когда-то в молодости, и легко, будто какая-то пружина подбросила его тело, вскочил с дивана. «Ну, что, Фани!? – говорил он, выливая на себя таз с ледяной водой, – ты войну мне объявила!?». И, растираясь махровым полотенцем, чего не делал много лет, продолжал свой диалог с ней: «Давай, посмотрим! Ха, Иуда! Всё ваше племя, иудейское, битое молью и проказой, всё лезет и лезет куда-то. Будь моя воля, стёр бы вас с лица земли! (Ну, не любил генерал евреев) Мою рожу, говоришь, будут крутить? Верёвку намыливать!? Ах, Фани…смешная Фани, с кем ты связалась?», – кричал в голос Семёнов, поднимая забытые гантели. И, отдышавшись, тихо проговорил: «Да, Иуда. Я, как и он, хотел изменить мир… у меня не получилось».

В восемь тридцать он въехал на Лубянку со стороны Фуркасовского переулка. Как танк, не здороваясь с сотрудниками, прошёл через вертушки. Когда в лифте загорелась цифра семь, подумал: «К удаче». Ногой открыл дверь в свою приёмную и, не глядя на вытянувшегося в струнку Турчанинова, бросил: «Петровича ко мне». Петрович появился минут через десять, всё это время Семёнов мерил шагами свой кабинет и никак не мог остановиться.

Без доклада влетел Петрович и замер на пороге. Его поразил генерал – он будто помолодел на двадцать лет. Семёнов остановил своё броуновское движение ровно напротив полковника. Молча сел за стол и бросил на него текст ночной депеши.

– Почитай, будет интересно.

Петрович продолжая стоять, как столб, глазами пробежал текст и изумлённо воззрился на шефа. Только и прошептал:

– Це ж ваша Фани?

– Це ж наша Фани! – заорал генерал, – ты понимаешь, идиот, что нам теперь даже сухари не придётся сушить!!? Сядь! Господи! Но откуда в этой стране возьмутся нормальные люди, если даже здесь одни придурки!

Они сели за стол.

– Ладно, давай тихо, без эмоций, начнём с самого начала. Вопрос первый и главный, где сейчас может быть эта плёнка?

Петрович сидел напротив и, напрягая все свои полторы извилины, потел и думал, чтобы такое умное ответить шефу. Но так и не придумал, только моргал своими длинными белёсыми ресницами.

– Хорошо. Если они до сих пор эту плёнку не крутят, значит, её у них нет. Правильно? Правильно, – заключил сам генерал, – значит, плёнка эта грёбанная до сих пор где-то у нас здесь, под носом? Логично? А вы, еб….е помощнички, столько лет её найти не можете!

Петрович вскочил, как ошпаренный.

– Будем искать, товарищ генерал!

– Сядь! – рявкнул Семёнов.

Петрович грохнулся на стул и преданно, как голодная собака, посмотрел на хозяина. Генерал закурил сигару, что случалось с ним теперь крайне редко. Вспомнил, как на Казанском вокзале поймал этого нескладного парня на карманной краже. Привел в отделение ВЧК, да так и оставил при себе. «Теперь у меня только Лордушка да Петрович, – подумал он, – оба за меня глотку кому угодно перегрызут. А думать, это не его дело».

Петрович смотрел на шефа и удивлялся огонькам в его потухших было глазах, охотничьему азарту и нюхом старого чекиста чуял – предстоит хорошая охота. Он вздрогнул от предчувствия настоящей работы. Семёнов подошёл вплотную к Петровичу и, раскачиваясь с пятки на носок, сказал: «Теперь главный вопрос. Где она может быть сегодня? Натали была не только натурщицей, думаю, и любовницей художника. Думай, Петрович, думай!»

И тут Петровича осенило! Он поднял свою огромную клешню и скрюченным пальцем ткнул в потолок:

– В мастерской….у этого, как его?…

– Абросимова, – дополнил генерал.

– Точно! У него, где ей ещё быть!?

– Вот за что я тебя люблю и ценю, Петрович, так это за аналитический склад ума и оперативную смекалку.

И с наслаждением выпустил сладкое сигарное кольцо прямо ему в лицо. От такой нечастой похвалы Петрович готов был летать по кабинету.

– Ну, конечно, Владимир Иванович, где она ещё могла её спрятать? Генерал встал, потушил сигару: