Главное - вернуться
Шрифт:
– Можете прочитать, что здесь написано?
– Попробую…
Где тут, интересно знать, надпись? Что-то не вижу… На клапане кармана? Нет. Внутри? Может быть… Ага!
– Вилли Леман.
– Это ваше имя?
– Нет…
– Но этот комбинезон был на вас надет!
– Ну и что? Я ваш халат надену - стану главврачом?
– Так… А с чего вы взяли, что я главврач?
– Ну… часовой говорил, что вы мной интересовались…
– Так и сказал?
– Сказал, что главврач мной интересовался. Медсестра убежала, а потом и вы пришли. Вот я и подумал, что вы и есть главврач.
– Разумно. И логично. А зачем я вам интересовался, можете предположить? Ранений у вас нет, случай, в принципе, рядовой…
– Мне знакомо лицо медсестры, да и ваше… тоже видел где-то…
– Вспомнить можете?
– Нет…
– А так?
И главврач прикрыл ладонями лоб и нижнюю часть лица.
… Топот ног, сдавленное дыхание где-то сбоку… Горящая палатка, истошный женский крик…
– Туда давайте!
Фигуры штрафников замелькали у меня перед глазами. Сорвали горящую палатку, начали таскать оттуда раненых. Вынесли из огня совсем молоденькую девчушку, положили на траву и снова к пожару, там еще есть люди. Кто-то пронзительно кричит из-за пелены дыма…
– Старшина! Дом горит!
– Туши!
– Нечем! Воды нет! А так туда не войти - спечемся на хрен!
Взгляд по сторонам. Что тут есть подходящего? Ага!
– Вон, кухню видишь? Чай в ней или суп - один хрен, все не горит! Вот к ней и давай!
– Понял!
– и еще десяток бойцов срывается к кухне.
Помню, как, обжигая руки, мы раскидывали горящие бревна и доски, вытаскивая из-под развалин дома оглушенных врачей и раненых - тут была операционная… Мужик в рваном, когда-то белом, халате, на вороте гимнастерки петлицы - три шпалы, подполковник. Весь в саже, и только пронзительно-голубые глаза выделялись на закопченном лице…
Взглянув в эти глаза сейчас, я кивнул головой.
– Да, товарищ подполковник, я вспомнил. Вы были главврачом в госпитале. Тогда еще был налет, немцы бомбили деревню и госпиталю здорово досталось. Мы тушили пожар. Вас вытащили из операционной. И девушку помню. Имени только не знаю. Помню, как ее из горящей палатки выносили. У нее еще одна нога в сапоге была, а вторая - так…
– А свое имя помните?
– Боец Леонов, Александр Павлович. 82-я отдельная армейская штрафная рота.
– А говорил - не помню!
Со стороны входа в палатку раздался восхищенный вздох. Медсестра, прижав к груди руки, смотрела на главврача.
– Пал Петрович! Как вы вот так?!
– Вот так! Удивлены?
– посмотрел на меня подполковник смеющимися глазами.
– Да уж…
– Ничего удивительного. Я вас запомнил. Тогда, в деревне вы были первым, кого я увидел, придя в себя. Лицо у меня было все в саже, я потом его долго отмывал. А вот глаза… Они у меня приметные. Если и запоминает кто, так именно их. Так сказать - якорь!
– Надо же… никогда бы не подумал…
– Э-э-э, батенька, я же по основному профилю именно что памятью и занимался в свое время… да… пришлось, знаете ли… Вот и помню, что да как в таких случаях говорить. Вас-то я сразу узнал. Да только, назови я ваше имя, вы, вполне возможно, что и не вспомнили бы ничего.
– Почему так?
– Человек должен с а м все вспомнить, иначе мозг не разбудить! Извне это почти и невозможно, только изнутри. Замыкается человек в себе, и мозг спит. Вы вот во сне много ли сделать можете?
– Не знаю. Наверное, немного.
– Почти ничего. В смысле - ничего сознательного. Да… Ладно, отдыхайте, вам еще дня два лежать надо.
Уже у выхода подполковник обернулся.
– Как, вы говорите, называется ваша часть?
– 82-я отдельная армейская штрафная рота.
– Думаю, что здесь вы ошибаетесь…
– Почему же? Я хорошо помню…
– Ваш командир говорил мне, что за дот он написал на вас представление. Об освобождении из штрафной роты. Так что… сами понимаете…
– Мой командир? Капитан Романов? Вы его видели?
– А что ж тут такого необычного? Ваша рота отсюда в двух километрах стоит. Видимся иногда…
Назавтра главврач зашел снова. Мне несколько получшело, голова уже не гудела, как церковный колокол.
– Поправляетесь?
– Вашими стараниями…
– Да у вас и организм крепкий. Тренированный. Такие нагрузки должен переносить.
– А с чего вы взяли, что тренированный?
– Голубчик, я же врач! Уж и не знаю, кем вы там до штрафной роты были, но уж тренированного спортсмена от тракториста я всегда отличить сумею! А где тело здоровое, там и ум соответствующий.
– Хм… по-другому тоже бывает.
– Ну уж! Это вы, батенька, загнули!
– Загнул?
И я рассказал главврачу о немецких «выпускниках». А что? Никакой подписки я никому не давал, да и кто б здесь мог ее у меня отобрать? Рассказ мой потряс подполковника. Он сидел молча, только прикуривал папиросы. Одну за другой. Нервничал, ломал их крепкими пальцами. Снова закуривал. Временами начинал ходить по палатке.
– Это все?
– Все, что знаю лично я.
– Кошмар… Я лично знал многих немецких врачей, высококлассные специалисты, мастера своего дела… Но чтобы вот так… на живом человеке… Маурер, вы говорите?
– Да. Карл Фридрих фон Маурер. Профессор. У него своя клиника под Лейпцигом.
– Все так. Я его не знал, лично не встречались. Но про его работы на мозге слышать приходилось. Вот, значит, куда его занесло… не ожидал…Эх, в Москву бы мне сейчас!
– Так в чем же дело? Вы ж не к теще на блины, как я понимаю, собрались?
– Какие уж тут блины… Там клиника есть, работают над случаями, аналогичными вашему. Только в более тяжелой форме. Маниакальный бред, навязчивые галлюцинации… ну и прочие радости… вы не специалист, не поймете, но есть, есть в ваших рассказах нечто важное… Да и сами вы…
– Я-то здесь причем?
– Якорь! Помните! И в вашем случае, как и у этих… э-э-э… «выпускников», есть такая же зацепка в памяти. Надо только ее найти.
– И что же тогда произойдет?
– Мы разбудим мозг! Человек сможет чувствовать! Видеть и слышать! Понимать! Эх!
– Так напишите рапорт. Ну… что в таких случаях полагается писать у вас?
– Хоть десять напишу. Да толку?
– В смысле?
– Немцы утром прорвали фронт. Их танки у нас в тылу. Дороги на Москву для меня нет.