Чтение онлайн

— Но, господин Шахт, поймите, раз вы нанесли визит господину Мильерану, господин Пуанкаре придает особое значение вашему посещению его. Он — глава правительства и поэтому не может пройти мимо того факта, что, посетив президента, вы проигнорировали главу правительства.

— У меня нет ни малейшего желания игнорировать господина Пуанкаре. Мне отлично известно его важное политическое положение. Но я присутствую здесь как представитель деловых кругов по просьбе комитета Дауэса и не имею ничего общего с политикой. Комитет Дауэса не входит в сферу деятельности главы французского правительства, но находится в сфере вашей компетенции, господин Барту, как председателя репарационной комиссии.

— Вы не понимаете, господин Шахт! Господин Пуанкаре настаивает на вашем визите.

— Тогда пусть он сообщит мне об этом.

— Он не может этого сделать. Национальное собрание сочтет такой шаг с его стороны подозрительным с политической точки зрения.

Я не отступал, настаивал на своем. Понадобилось еще два дня уговоров, в которых приняли участие также представители французского МИДа, прежде чем я уступил. В конце концов, Пуанкаре был наиболее влиятельным деятелем во всем Союзном совете.

— Уверяю вас, господин Шахт, — сказал в заключение Барту, когда подготовка к визиту была закончена, — если вы явитесь завтра в Кэ д’Орсе в пять вечера, то премьер-министр примет вас незамедлительно.

На следующий день ровно в пять часов вечера я прибыл в здание МИДа на набережной Кэ д’Орсе, где имел свою резиденцию господин Пуанкаре. От меня приняли пальто, шляпу и повели в одну из тех роскошно обставленных комнат в стиле эпохи Людовика XVI, которые восхищают нас даже сегодня. Часы на камине показывали ровно пять часов вечера. Я подождал пять минут. Прошло десять минут. С растущим нетерпением я прождал еще пять минут. Я помнил о заверении Барту, что задержки не будет. Подождал еще пять минут. Затем мое терпение лопнуло. Я не видел причин мириться с неучтивостью даже со стороны французского премьер-министра. Я попросил служащего вернуть мне шляпу и пальто, а также сообщить его превосходительству, что, к сожалению, я не располагал временем ждать его дальше. Служащий пытался удержать меня, но я быстро покинул здание. Уже спустился по лестнице, пересек передний дворик и сворачивал на боковую дорожку, когда услышал, что меня окликают по имени. Двое служащих министерства, один в красном, другой в черном облачении, нагнали меня и сообщили, что премьер-министр принимал гостей, а сейчас просит меня вернуться. Он попросил своих гостей подождать, пока он меня примет. Поскольку я не хотел быть неучтивым, то вернулся. Господин Пуанкаре стоял у входа в свой кабинет и немедленно меня принял.

Через несколько недель этот случай был преподнесен в сатирическом еженедельнике Парижа под заголовком «Доктор Шахт не может ждать».

Моя беседа с господином Пуанкаре длилась почти час. Я обрисовал ему германскую ситуацию. Объяснил, насколько невозможно для нас выплачивать репарации, составляющие в целом сумму в 120 триллионов марок. Попытался дать ему понять, что Германия способна оплачивать долг только за счет экспортных товаров и в таком объеме, который не вынесут другие страны, даже сама Франция. Я заметил, что подобный экспорт подорвет конкурентоспособность промышленности союзных западных стран. Однако иных возможностей погасить необходимую сумму немецких репараций другим странам не существует.

Было ясно, что передо мной высокоинтеллигентный и культурный человек. Но было столь же очевидно, что этот человек готов подчинить все прочие соображения своим политическим целям, например цели доведения Германии до состояния полной утраты дееспособности и деградации.

— Господин премьер-министр, вы могли бы прикрепить к каждому немецкому дому табличку с надписью «Этот дом — собственность господина Пуанкаре», ни на йоту не изменив ситуацию. Право собственника домов не даст вам ни малейшей выгоды. Вы даже не сможете перевести ренту с немецкой на французскую валюту.

Пуанкаре оставался непреклонным. Он прекрасно понимал, о чем я говорю, но его единственным желанием было держать Германию в подчинении.

Я поднялся.

— Сожалею, что в данных обстоятельствах продолжать наш разговор бессмысленно. Я покидаю эту комнату менее обнадеженным, чем при входе в нее.

Мы простились холодно.

От одного представителя его окружения я узнал в последующие дни, что, по словам Пуанкаре, я был первым немцем, который ясно объяснил, чего хочет Германия, и первым собеседником, который прервал разговор с ним.

Разумеется, мне пришлось сообщить об этом разговоре нашему послу в Париже, и тот, в свою очередь, переслал информацию в Берлин. В результате рассказ о моем визите к Пуанкаре во всех деталях быстро получил широкое распространение. Нашего посла привело в ужас мое поведение во время встречи с французским премьером, многие члены правительства укоризненно покачивали головой. Лишь генерал фон Сект усмехнулся, когда услышал эту историю. И эта усмешка значила для меня больше, чем все покачивания головой.

Понадобилось еще восемь лет, прежде чем союзники на Западе поняли, что политика репараций в целом явилась злом, способным нанести ущерб не только Германии, но и им самим. Из 120 миллиардов марок, которые Германии полагалось выплатить, фактически в период между 1924 и 1932 годами она выплатила 10–12 миллиардов. И они не получили возмещения дополнительными экспортными поставками, на которые рассчитывали. В течение этих восьми лет Германия не экспортировала сверх обычных объемов. Державы-победительницы оплачивались от выручки с займов, которые другие страны, действовавшие в полном неведении относительно ресурсов Германии, навязывали ей до такой степени, что в 1931 году выявилась неспособность Германии выплачивать даже проценты по этим займам. Наконец в 1932 году последовала конференция в Лозанне, на которой обязательства по репарациям были, по существу, списаны. Из предписанных 120 миллиардов было выплачено 10 процентов. С другой стороны, абсолютно все иностранные займы, предоставленные Германии, которые достигали ровно 20 миллиардов, оставались неуплаченными. Союзные правительства добились выплаты репараций на сумму в 10–12 миллиардов, однако частные иностранные вкладчики потеряли деньги на займах, предоставленных Германии.

Но в 1924 году во время моего визита в Париж французы были одержимы иллюзиями выбить из Германии миллиарды и миллиарды.

В этот период мне надо было совершить однодневную деловую поездку из Парижа в Лондон. Мой единственный шанс заключался в том, чтобы воспользоваться ночным поездом и перебраться из Дьеппа в Ньюхейвен. Как немец я был поставлен в конец длинной очереди, проходящей паспортный контроль на границе. Когда наконец подошла моя очередь, мне пришлось отвечать на длинный ряд вопросов идиотского содержания.

— Ваше имя?

— Шахт.

— Имя отца?

— Тоже Шахт.

Наконец, потеряв терпение, я спросил:

— Разве вы не читаете газеты?

— Конечно, читаю, — ответил несколько удивленный чиновник. До сих пор именно он задавал вопросы.

— Тогда вам следовало бы знать мое имя. Разве вы не читали, что я участвую в Париже в переговорах по репарациям?

По лицу чиновника расползлась улыбка. Он стал более дружелюбным.

— Вот как! Значит, я могу записать в графу «Причина поездки» «Выплата репараций»?

— Да, вы определенно можете записать это.

К сожалению, комитет Дауэса отвлекал меня от работы слишком долго. Благодаря готовности Имперского банка иногда принимать рентную марку по курсу золотой марки ее можно было рассматривать теперь как легальный тендер. Соответственно, определенные круги возобновляли свою практику продажи рентных марок за рубеж за иностранную валюту, но без намерения использовать эту валюту для оплаты импорта, а для пополнения своих запасов стабильных ценных бумаг. В начале февраля 1924 года рентная марка котировалась ниже номинала, и вследствие этого ее стоимость упала почти на 15 процентов.