Чтение онлайн

— Кто-то должен сунуть голову в петлю, — сухо заметил министр.

На это я ответил в том же тоне:

— Это будет не моя голова, господин Вирт.

Все это достаточно удручало и раздражало, однако существовали и другие факторы, унижающие достоинство немецких участников конференции по плану Янга. Германское правительство не погнушалось официально отмежеваться от меня как идейного вдохновителя Парижского меморандума.

Я излагаю здесь только голые факты, без ссылок на подспудные тенденции. Фактом является то, что, пока мы в Париже боролись за каждую немецкую марку, прусский министр внутренних дел Северинг публично заявил, что Германия может позволить себе ежегодную выплату репараций в 2 миллиарда марок.

Другой факт состоит в том, что, едва я представил свой меморандум на конференции по плану Янга, как британский посол в Париже Тиррель обратился за разъяснениями к немецкому послу Кюльману (который находился в Париже с частным визитом). Он протестовал против так называемых политических требований, которые я, по его словам, выдвинул. Кюльман просто переправил жалобу Тирреля в Берлин без комментариев и без уведомления меня. Вследствие этого дезинформированный Штреземан заявлял различным представителям западных стран, что у господина Шахта нет полномочий выступать с такими требованиями.

Никто не потрудился получить точную информацию о том, что мы говорили или писали. Страна бросила нас в беде. Это отсутствие согласованности показалось непостижимым больше за рубежом, чем у нас, в Германии. Но за рубежом теперь поняли, что я веду безнадежную борьбу не только против западных участников конференции, стремившихся отхватить как можно больший кусок от немецкого пирога, но также против собственного правительства.

Между тем конференция длилась уже почти четыре месяца и приближалось время, когда нам следовало прийти к какому-то решению. Я вернулся в Париж и вместе с Феглером посетил председателя конференции. Мы сообщили ему, что готовы согласиться с планом на основе предложений Янга, но на определенных условиях. Сразу после этого разговора мы получили правительственную телеграмму с требованием принять план, что фактически явилось завершением конференции. Соглашение по плану Янга было подписано в Париже 7 июня 1929 года.

В любой другой стране может показаться невероятным, чтобы усилиям делегации, которая уполномочена властями принимать важные решения, затрагивающие внешнюю политику, мешала партийная борьба в парламенте и прессе. Мы не избежали такого несчастья. Левые были откровенно готовы принять любые суммы платежей на основе плана Дауэса. Правые всегда были против любых платежей по репарациям. Газета Vorwarts в номере от 11 мая 1929 года опубликовала очень едкую карикатуру. Шахт спереди, слева. На заднем плане две фигуры, одна с лавровым венком, другая с автоматом. Под карикатурой надпись: «Для националистов ситуация в Париже — луч света. Если переговоры сорвутся — Шахт получит лавровый венок, если он договорится с нашими врагами — автомат наготове».

Решение согласиться с планом Дауэса для меня, разумеется, не было легким. Я считал платежи по репарациям абсолютно бессмысленными с экономической точки зрения, даже те платежи, которые предусматривал план Дауэса. Я четко выражал убеждение в этом, когда конференция собралась в полном составе для подписания соглашения. Если же я все-таки подписал документ, то в силу убеждения, что эта экономическая нецелесообразность выявится очень скоро и вынудит начать новые переговоры. План Янга был фактически ратифицирован соответствующими правительствами в марте 1930 года, мораторий Гувера на репарации был объявлен в начале июня 1931 года.

Само собой разумеется, что я не пренебрегал политическими последствиями в случае отказа Германии одобрить план Янга. От нашей готовности подписать документ зависели вывод оккупационных сил западных союзников из Рейнской области и улучшение всей международной обстановки.

Несмотря на некоторые приятные воспоминания, общее впечатление от периода проведения конференции в Париже несколько мрачноватое. Особенно мне памятен спор с моим коллегой, господином Моро из Центрального банка Франции. В критический момент переговоров он вдруг напомнил мне слова, которые я произнес в конфиденциальном порядке в узком кругу участников собрания в Пирмонте в 1927 году, и связал это с моей позицией на конференции. Оппоненты явно передали мои высказывания Франции.

— Господин Шахт, я сожалею, что вы не желаете прийти к пониманию того, что здесь происходит! — воскликнул Моро. — Разве два года назад в Пирмонте вы не высказывали намерение прекратить платить репарации?

Я не позволил себе уронить достоинство и ответил в том же тоне:

— То, что я думаю, господин Моро, об оправдании или отрицании репараций, здесь обсуждать неуместно, но как можно утверждать, что я не желаю платить, когда мы только что внесли предложение о выплате более одного миллиарда шести миллионов марок в год?

Он ничего не ответил. Но мысль о том, что меня снова порицали соотечественники, долго не давала успокоиться.

Окончательное формулирование соглашения по плану Янга длилось до 6 июня. Церемония подписания документа состоялась на следующий день в отеле «Георг V».

Думаю, все сознавали «историческое значение» момента, включая, вероятно, богиню судьбы. Едва мы поставили свои подписи под документом и, как принято, поздравили друг друга с бедой, к которой снова вернулись, как загорелись занавеси на одном из окон. Огонь перекинулся на другие занавеси. Однако прибежали служащие отеля, сорвали пылающие портьеры и плотно скатали их, чтобы погасить огонь. Но впечатление от этого не забылось. Оно не предвещало стабильности и последовательности нашей работе.

Еще одним дурным предзнаменованием стала отставка моего коллеги Феглера. Понятно, что план Янга был накануне принятия, спорная сумма выплат обсуждалась, естественно, во всей Германии и вызывала сильную оппозицию в кругах юристов и промышленников. Видимо, Феглер не хотел подвергаться критике коллег по профессии. Он оставил свой пост под предлогом несогласия с незначительным, второстепенным пунктом соглашения, хотя до этого работал со мной над каждой мелочью.

В день подписания документа мне вспомнились слова, высказанные в первый день работы конференции моим многоопытным британским коллегой сэром Джошуа Стэмпом. «Это не экономическая конференция, — сказал он, — но политическая». Для каждого из нас было очевидно — за исключением нескольких фанатиков, — что с точки зрения экономики план Янга был совершенно абсурден. Решение, подписывать его или нет, не зависело от экономической пригодности плана. Вопрос заключался в том, оправдан ли отказ подписывать план, поскольку это влекло за собой опасные политические последствия, или, подписав план, следовало продолжать сопротивление выплатам репараций до тех пор, пока не подвернется случай, когда с ними будет покончено раз и навсегда. Я принял решение в пользу второго метода действий. План содержал несколько статей и параграфов, которые при умелом применении могли быть использованы в наших целях. Дело было за тем, чтобы немецкие политики взяли мнение экспертов за исходный рубеж своей политики. Но они пренебрегали этим. Они оставались такими же слабыми и нерешительными, какими были во время дискуссии на конференции.

В Германии политические дебаты вокруг плана Янга продолжались. Они стали одним из звеньев в серии битв против бремени, под которым постоянно стонала германская экономика и которое становилось все тяжелее, особенно когда осенью 1929 года в Америке появились первые признаки приближавшегося мирового кризиса. В германской экономике кризис развивался особенно интенсивно и привел к дефляции, которая, в свою очередь, обусловила крах существовавших политических партий. Если бы Германия отказалась подписать план Янга, это не имело бы никакого значения для критического развития событий. Скорее это оказало бы негативное влияние на обстановку.

Я вновь столкнулся с проблемой, порожденной переговорами по плану Янга, во всей ее нелепости. Когда сразу после конференции я направился в Мариенбад увидеться с женой, она приветствовала меня на вокзале словами: «Тебе не следовало подписывать план!»

План Янга отличался от плана Дауэса некоторыми характерными деталями. Ответственность за перевод платежей теперь возлагалась на немцев, но для чрезвычайной ситуации имелась защитная статья, предусматривавшая пересмотр такого порядка. Ежегодная сумма платежей по репарациям была уменьшена в среднем на полмиллиарда марок. Ликвидировались закладные в пользу западных союзников, которые контролировались иностранцами как гарантия выплаты репараций. Упразднялись все иностранные контролирующие органы. Имперский банк и государственные железные дороги передавались полностью под управление немцев.