Чтение онлайн

Последний пункт был самым простым и своими корнями, впрочем, так же как и второй, уходил в далекое советское прошлое, когда окна утеплялись газетами, поролоном и длинными лентами ткани. Мы утеплили пространство между щитами всевозможными лохмотьями.

Получилось, как говорится, дешево и сердито.

Как всегда, на деле, все прошло не так гладко, как нам хотелось. При ремонте последнего окна Михаил серьезно порезался об осколок – то ли не везло ему с осколками, то ли с окнами, но на несколько дней мы его потеряли. В итоге делать лестницу и ремонтировать крышу пришлось мне одному и в какой-то момент, спускаясь за куском пластмассы, чтобы «закапать» края только что прибитого рубероида, я, не удержавшись, отправился в полет с высоты трех метров. Благодаря Госпоже Удаче и толстому слою свежевыпавшего мягкого снега, все обошлось. Только Татьяна не на шутку перепугалась и чуть не грохнулась в обморок после того, как я поднял голову и потребовал исправный парашют.

Иногда некоторые моменты или ситуации вызывают ассоциативные воспоминания.

Далеким летом две тысячи шестого года спорили мы с Максом, переворачивается ли квадрацикл. Макс утверждал, что конструкция надежная и устойчивая, а я, в свою очередь, настаивал на том, что случаи бывают разные. Так или иначе, но попали мы в скором времени на базу отдыха с названием «Якутские горы», где среди прочих развлечений был и прокат квадрациклов. Поехали с Максом отдельно от всех – имели уже некоторый опыт и накатанные километры. Рванули с места очень резво. Через метров сто, как в том анекдоте, где гонщик с криком «А что вы тут стоите?» прокладывал новую трассу, Макс, сделав кувырков шесть, вместе с квадрациклом улетел в кусты. Конечно молча. Эффектно. Очень эффектно. Чудом уцелел. Ни царапины, в то время как его очки разорвало на две части. Я проехал немногим больше. Чудо техники подпрыгнуло на кочке, я получил серьезную травму колена. Кто-то из администрации базы запретил нам одновременно ездить. Вот так то.

К чему я это? Парашют мне не выдали, а вот лестницу держать начали.

Работать на холоде одно удовольствие – становится жарко, тело розовеет, от него идет пар. «А щеки, словно снегири, уши вишнями горят», всплыла в сознании очередная строка какой-то старой песни, автор которой погиб, так и не став известным. Немного руки мерзнут, но с этим просто бороться: надо потереть друг о друга запястья или растереть кисти снегом.

Ну да ладно, что я все о ремонте, да о ремонте. Починили мы дом и даже гараж утеплили, как могли.

Наступил долгожданный вечер. Наступил вместе с очередной проблемой. У нас закончились свечи. Когда-то я читал, что свечу в домашних условиях можно сделать огромным количеством способов из самых различных материалов. Читать одно, запоминать другое, и уж тем более пробовать – третье. А если никаких подходящих материалов под рукой нет? Единственный возможный вариант, пришедший мне на ум опять же из детства, это собрать древесную смолу и жечь ее в какой-нибудь небольшой емкости. Подумав и решив, что это слишком вредный вариант, мы решили сделать пару смоляных свечек про запас, так сказать, «на крайний случай», а пока пользоваться щепками и светом камина или печки. Естественно, воплощение идей стоило времени и титанических усилий. Я не говорю про камин, я говорю как раз о щепках, которые мог легко изготовить в начале прошлого столетия любой ребенок.

Лучина. Сколько я перечитал различных книжек, где авторы писали, мол де, наколол, повесил, поджег и вуаля! Ага! Сейчаззз! Полвечера мы потратили на обработку всевозможных досок, поленьев, палок и даже веточек, на попытки их правильно использовать, но те либо быстро сгорали или тлели, либо отказывались гореть вовсе. В общем, результата не было. Может, лучина и должна тлеть, но она должна тлеть и давать свет. В результате всех этих мучений были подобраны смолянистые щепки и найден правильный угол, при котором эти проклятые щепки более–менее медленно горели. Сделав небольшой запас «лучинок», мы сконструировали несколько подставок с пепельницами для падающего угля и золы и даже одну переносную «лучино–лампу». Ребята только диву давались, откуда у меня в голове столько полезного мусора, а Михаил даже выразил сожаление, что родился не в те годы и жил не в СССР.

Нет. Лучины не панацея. В наших условиях, с нашими потребностями мы не остановились на них.

Огонь, рассылая во все стороны причудливые играющие тени, давно потрескивал березовыми дровами в камине. На столе, фыркая и пуская красивые струйки дыма, бросаясь быстро тухнущими искорками от горевших в нем дощечек, стоял старинный, найденный Михаилом в каком-то полуразрушенном сарае, средних размеров самовар. Большая кружка с липовым чаем грела мне руки, а кресло–качалка, коих в каждом дачном доме было в достатке, погружала в легкую дрему.

Кот негромко урчал на коленях у Татьяны, не прерываясь даже тогда, когда привставал и переворачивался. Маленькая, хрупкая девчонка, околдованная красотой огня, погрузилась далеко в свои мысли и автоматически покачивалась на кресле. Крохотная слезинка тихо скользила по ее осыпанной веснушками, словно выточенной мастером–ювелиром из самого прекрасного материала, щеке.

Михаил тихо дремал, поплотнее укутавшись в старый толстый дырявый плед, натянув на голову шлем, напоминая собой уставшего раненого танкиста, прикорнувшего после тяжелого изнурительного боя.

Постепенно я начал таять и превращаться в некую текучую субстанцию. Состояние было новым и интересным. На мгновение мне показалось, что я понял смысл жизни, дотронулся до яркого света, но ощущения, к моему великому сожалению, быстро закончились. Я тихо пропел вспомнившиеся строки:

— Откуда это? – Михаил лениво приоткрыл один глаз.

— Из какого-то давно забытого рассказа в старинном журнале «Покровский соловей».

— А еще есть?

— Есть. Мое любимое:

— Да ну тебя, – Михаил поежился. – И так на душе неспокойно. Не накликать бы.

— Сам просил. Тихо как-то. Ни одной собаки, – я печально улыбнулся. И механически повторил за Михаилом:

— Не накликать бы.

Я бреду по серой улице незнакомого города–призрака. Черные провалы пустых окон смотрят на меня из давно покинутых, серого цвета, бетонных скелетов зданий. Корявые изуродованные стволы мертвых исполинских деревьев уткнулись в свинцовое небо, из которого вот–вот должен пойти ливень. Под ногами – куски бетона, осколки стекла, кирпичная пыль. Холодный, пронизывающий до костей, ветер гоняет куски пластика и целлофана, запускает волны пыли. У меня на лице платок. Он немного спасает от песка. Ощущение опасности не покидает меня. Хочется бежать. Ощущение усиливается с каждым мгновением. Я не бегу. Мои глаза ищут источник ощущений. Моя рука сильнее сжимает рукоять ножа. В горле пересохло, но пить не хочется. Тело напряжено до предела. Зубы стиснуты. Вдалеке слышен легкий переливистый звон детских колокольчиков.

Яркая вспышка света. Вокруг рушатся здания, падают, вырванные с корнями, деревья. Все пространство наполнилось болью, скрежетом и треском. Рев, гул и свист на грани восприятия взорвали мое тело. Боль пронзила и испепелила мозг. Боль вырвала меня из мира сновидений.

Открываю глаза.

Вокруг все трясется, ничего не видно, треск, гул. Кто-то дико, на пределе восприятия, визжит. Запах гари, дым. Режущая боль в руке. Что-то липкое под пальцами, вкус крови во рту. Вокруг что-то навалено.