Чтение онлайн

Куда идти? Практически ничего не видно. Еле различима запорошенная тропинка, которую я проложил вчера, пока волок Таньку. Вперед. Ноги не слушаются. Тело не слушается. Холодно. Дикий холод. Именно дикий – сейчас я понимаю, что это значит. Другие слова не подходят. Другие слова слабы для описания. Чуть бреду. Надо размяться. Шаг. Шаг. Еще. Трудно идти по снегу. Очень трудно, но жизненно необходимо.

Пепелище. Груды обгоревшего кирпича, бревен; везде мусор, какие-то ошметки чего-то, труха, зола, пепел, метров на пятьдесят вокруг черная земля. Сизый дым. Воздух искажен от жара. Открытого огня нет. Метрах в пятнадцати – скрючившаяся на коленях Татьяна. Ее одежда прожжена во многих местах, похожа на саван. Все, все то зло, все те слова и эмоции, что я хотел сказать, хотел выплеснуть в лицо и душу этой девушке, мгновенно улетучились и испарились как пар, когда я увидел ее взгляд, а мгновением позже руки.

Во взгляде была пустота, безумие. Руки были покрыты сажей и волдырями.

— Таня, солнышко! Что же ты делаешь, Господи! Дай посмотрю! – отбросив в сторону прут, я бросился к ней.

Никакой реакции. Вообще ничего. Просто смотрит в одну точку и все.

— Пойдем, пойдем со мной! – я попытался взять ее за плечи. – Пойдем… Домой…

И тут она зарыдала. Нет, не зарыдала – завыла. Никакого плача. От этого воя исходила такая скорбь, что душа сворачивалась в клубок, слезы наворачивались на глаза, а остатки ума покидали мозг. Это было что-то, идущее из самого сердца. Такое я ощущал впервые. Вой, стенания? Где я мог видеть, слышать такое в той, прошлой жизни? Мог ли я это видеть, если глаза мои не видели, мог ли я такое слышать, когда уши не слышали?

— Пойдем.

Вновь никакой реакции. Я говорил тихо, выдавливая из себя и проговаривая каждое слово. Очень тихо. Мешал комок в горле.

— Не плачь, теперь он часть нас, а мы часть его.

Она странно глянула в мою сторону. Движение было каким-то не человеческим, резким. Движение было очень нехарактерным, неестественным для Татьяны. Еще. Что-то произошло с ее взглядом. Он перестал быть безумным. Он изменился. Но совсем немного. Он наполнился такой глубокой мудростью, чем-то бесконечным и непонятным, что я даже непроизвольно отшатнулся. Безумие всегда граничит с мудростью. Безумие и мудрость непонятны обычному человеку, они заставляют с опаской воспринимать их обладателя.

Танюха, Танюха, ты теперь изменилась… Теперь мне тебя не понять…

Ни единого звука, ни единой эмоции. Просто встала. Просто пошла в сторону погреба. Если бы я не отшатнулся, думаю, прошла бы через меня. Я последовал за ней. Таня спустилась вниз, закрыв перед моим носом крышку.

Что ж. Пусть побудет одна. Мне есть чем заняться. Мне всегда есть чем заняться. Следует тоже побыть наедине с собой и Богом.

— За что, Господи? За что? В этом мире полно отбросов, полно ублюдков, которых следует уничтожить. В этом мире полно зла, с которым можно сражаться. Будь ты проклят! Слышишь? БУДЬ ТЫ ПРОКЛЯТ! Если есть Рай, если есть Ад, то я поведу войско Тьмы на врата Рая и одержу победу! Слышишь!? Как всегда, молчишь… Ты все время молчишь! Тебе все равно! Это все для тебя лишь игра! Фон! Ничего! Мы еще побеседуем…

Я сорвал с себя крестик и бросил в пепел.

Второй раз в жизни я проклял Бога. Оба раза это произошло в схожих ситуациях. Оба раза в них присутствовала Татьяна. Тогда одна, сейчас другая. Круг замкнулся. Круг, длиной во многие годы. Впрочем…

Все это не имеет значения. Все это мой мозг. Он играет сам с собой. А раз он хочет играть в эмоции – пусть играет, может, сожрет сам себя. Может, я сойду с ума, может, просто выгорят какие-то еще предохранители? Ну а мне пока надо осмотреть пожарище, собрать все, что можно, собрать все, что нельзя.

— Эй! Чего разоралси! Не слышит Он тебя! Не слышит! А даже если бы и мог услышать, то кто ты такой, чтобы говорить с Ним? Кто ты есть? Хи–хи–хи! Жалкий лицемеришка! Сегодня в церквушку на пяток минут, а потом по кабакам, да бабам? Водочки, пожрать да у компьютера посидеть? Хи–хи–хи, — голос шел из ниоткуда. Я начал озираться по сторонам.

— Чего вертишься, как волчок? Все равно ничего, кроме дыры в земле, не навертишь… Хи–хи–хи! Жалкий человечишка.

— Ну вот, приплыли… — я затряс головой.

— Иди… Иди… — голос зашептал. – Хи–хи–хи…

— Убей… Иди… — добавился еще один голос… — С–с-с–с-с…

— Убей девчонку… — зашипел третий. – О–хо–хо–хо!

— Мясом этой самки ты сможешь долго питаться… — завыл четвертый. – Хррррр–хххх…

Зашелестел ветер, унося в небо золу.

Кровь ударила в виски, голова стала неимоверно тяжелой. Голоса слились воедино, а гул их нарастал с каждой секундой, пока не превратился в вой. Я упал на колени, из ушей, рта и носа у меня пошла кровь. Страх, чистый и концентрированный, захватил мою душу, начав пожирать ее изнутри. Тело выгнулось, я упал вперед, на руки. Из груди вырвался хрип. Перед глазами мелькнули какие-то картины – до того жуткие, что даже, если бы я и попытался рассмотреть хотя бы одну из них, то тотчас сошел бы с ума.

Внезапно гул стих.

— Кусок мяса! Пища для червей! Ты ничто! ИДИ И УБЕЙ! Иди и станешь бессмертным! Плата за бессмертие – душа! – это был шепот. Нечеловеческий шепот. – Твоя или чужая… Принеси мне душу… Иначе мы заберем ее. Иди, сопля! Черви будут жрать твою плоть живьем! У тебя не будет кожи… Кислота растворит твои внутренности…

Я начал задыхаться. Сгреб пятернями землю. Земля была теплой. Не просто теплой потому, что была нагретой огнем, а теплой потому, что была живой.

Из глубины моего тела поднялась волна света. Она вышла из меня с диким гортанным криком, прочищая разум, разрывая на куски сковавший меня страх, наполняя ненавистью, наполняя любовью, наполняя теплом. Волна согнула меня пополам, я начал блевать черными кровавыми сгустками. Следом за светом пришла другая волна. Она дала мне силу. Я зарычал и начал подниматься с колен.

— Хрен вам, а не душу мою! – я сжал правую кисть в кулак, а левой ударил по сгибу с внутренней стороны локтя. Жест получился более чем красноречивым. – Хрен вам! Пусть я и лицемер с Ним, но со мной ВЫ будете считаться!

Я поднял крестик и, пошатываясь, пошел в сторону погреба.

Ощущение тревоги витало на границе моего подсознания…

— Эй! Погорельцы! Есть кто живой? Пустите погреться! – седой старик в фуфайке, ватных штанах, шапке–ушанке, да в валенках с надетыми на них самодельными снегоступами стучал вырубленной невесть где палкой в люк нашего с Танькой убежища.

— Не вовремя ты, дедушка, ой не вовремя… — я стоял позади него с двумя банками варенья в руках.

— Ежкин кот! Напугал-то как! Так и Кондратий хватить может! – дед, мне показалось, радостно сверкнул глазами. – А я уж думал, и тут одни мертвецы. Они, мертвецы, сейчас повсюду ходють… Чего уставился! Живой я! Отворяй ужо. Чайку попьем! Чай – он нужон… Без чаю никуды…

— Какие мертвецы, какой чай? Дед, ты чего? Белены объелся? Или укололся чем? У нас и поесть-то нечего, а чая отродясь не водилось.

Дед просто и легко сбил меня с толку своей болтовней, чем был явно доволен.

— Мертвые… А чай липовай. Да не боись, открывай. Вона он…Чаек–та,… — дед снял со спины старый солдатский мешок и поднял над головой. – А вона у тебя да чайку вареньице.

Старик широко улыбался своим беззубым ртом, на щеках отчетливо проявились ямочки. Эта добродушная улыбка, борода лопатой да морщины вызывали доверие и полностью обезоруживали. Кажется, я где-то уже видел этого деда… Только где?

— Ну–ну… Вокруг война, а они тут мирно базарят… — позади меня, метрах в пяти, вальяжно облокотившись на дерево, стоял здоровенный детина – лицо изуродовано длинным широким шрамом. Одет он был как партизан из советского фильма, только вместо трофейного шмайсера на груди красовался автомат Калашникова. Да ордена Ленина и медали «За отвагу» на груди не хватало. Детина жевал спичку, гоняя ее из одного уголка рта в другой, руки лежали на дуле и прикладе автомата… — Дед, ну-ка тащи сюда свой рюкзак, да поживей! А ты, — детина кивнул в мою сторону, — поставь банки и отойди-ка в сторонку, да так, чтоб тебя видно было. НУ, ДЕД! Ты че, глухой? Родина в опасности, говорю!