Чтение онлайн

Широко употребляемое выражение «теневая экономика» относится к той группе ложных понятий, что чрезвычайно затрудняет постижение реальности. За этим грубым обобщением в равной мере скрывается криминальная экономика хищений и отъемов и неформальная экономика [69] , базирующаяся на обычном праве.

Представляется безмерно важным уяснить сложную природу неофициальной экономики, на которой до сих пор базируется жизнь провинциальных городов и селений. Раскрутка челночной торговли с начала 90-х годов имела в основе прямые денежные транзакции, далеко не всегда подкрепленные даже распиской на клочке бумаги. В основании такого рода сделок лежала старая советская конструкция взятия взаймы «до зарплаты», распространение «чёрных касс» в советских учреждениях — по сути своей достаточно развитая система кредита на доверии [70] . Психологическая сложность перехода на формализованные отношения тяготеет над экономикой страны не менее, чем понятное, в силу опыта истории, нежелание ставить государство в известность о чьей-либо коммерческой деятельности. Тем важнее видеть процесс тяжелой адаптации к формализованной схеме в пореформенное десятилетие девятнадцатого века. В этом сюжете Фет, на практике внедрявший систему формализации сделок, свидетельствует:

«О контракте не было все лето помину; но он произвел магическое действие бумаги (грамоты) на людей тёмных, хотя, в сущности, исполнение его не было гарантировано. Что бы я стал с ним делать, если бы подписавший его нарушил условия? Повел бы дело во время уборки судебным порядком, что ли? Предположим даже, что я выиграл бы его через два года, спрашивается: что бы я выиграл этим выигрышем? Все это очень ясно; а тем не менее, желая усилить магическую силу грамоты, я из писаных превратил контракты в печатные бланки и в прошлую осень не иначе нанимал годовых рабочих, как по таким документам».

Всеобщая формальная грамотность сыграла злую шутку с нашим нынешним пореформенным населением: изобилие лжеконтрактов, лжеобязательств и лжеакций, затопившее страну с начала 90-х годов, существенно подорвало доверие к формализованным процедурам. Вольно или невольно, но публицистика закрепила недоверие к «бумаге», прочно склеив формальные процедуры с криминальным отъемом собственности. Плохо подготовленная и никудышным образом объясненная операция с «ваучерами» вынудила и само государство заняться обучением механизмам частной собственности. Соответственно, откат к архаике доверительных отношений стал естественной реакцией народного организма, и потребуется долгий процесс сползания контрактных обязательств с высших этажей экономики на все более низкие, чтобы восстановить уже почти достигнутое полтора века назад.

Множество содержательных ассоциаций вызывает в душе трагикомическая история приобретения и запуска конной молотилки в хозяйстве Фета:

«Во второй половине февраля по отвратительным дорогам обе машины, молотилка и веялка, более или менее благополучно прибыли из Москвы по назначению. Имея в виду средних рабочих лошадей, я при заказе просил г. Вильсона прислать мне привод не о двух, а о трех водилах, что он и отметил в книге при мне. Присланный привод, к сожалению, оказался о двух водилах. Делать было нечего, надо было пособить этому горю домашними средствами. В мае, по условию, г. Вильсон должен был прислать машиниста для установки машин на месте и приведения их в полное действие. Однако май приходил к концу, а обещанный машинист не являлся, и разобранные части лежали нетронутые. Я написал к г. Вильсону и получил ответ, что машинист на днях должен выехать и явиться ко мне. Май и половина июня прошли в напрасных ожиданиях… Нужно прибавить, что она ломалась почти ежедневно, а когда в конце осени наступила сериозная молотьба, то я уже и сказать не могу, сколько раз отдельные ее части побывали в кузнице и на орловском литейном заводе… Но тут судьба сжалилась надо мной и привела ко мне механика-дилетанта, который и выручил меня из окончательной беды. По его указаниям, исправленная и уложенная машина молотила всю зиму, хотя и не совсем оставила милую привычку ломаться от времени до времени…

— Однако, г. Вильсон, вы поступили со мной безжалостно. Я измучился над вашею машиной.

— О! В этом отношении вы можете быть покойны, — был ответ. — Не вы один на меня сетуете. Я в нынешнем году надул всех моих доверителей. Это общая их участь в нынешнем году…

— … Вот в этом ящике у меня восемь паспортов машинистов. Все они забрали вперед по семидесяти да восьмидесяти рублей серебром и поехали ставить машины по покупателям, да вместо того разъехались по своим деревням. Писал я, писал к местному начальству и пишу до сих пор, паспорты у меня; но ни денег, ни мастеровых по сей день не вижу».

Я вспоминал этот замечательный этюд, когда наблюдал процессию из новеньких комбайнов производства Красноярского завода, которые своим ходом тянулись по шоссе, ведущему из Орска в Оренбург. Я только что съездил в Ташлу, рабочий посёлок в роли районного центра, где имел редкостное удовольствие наблюдать в действии образцовый вариант управления. Треть обитателей Ташлы за последние десять лет уже перебралась в добротные новые дома из силикатного кирпича, цветник вдоль центральной улицы расступался, чтобы дать место трогательному в своей незатейливости фонтану. Значительная часть всего этого благополучия опирается на зерновое и молочное хозяйство, функциональным ядром которого является неправдоподобно ухоженный молокозавод. Емкости из нержавеющей стали, полное использование всех компонентов до последней капли, казеин и сухое молоко, которое оказывается выгодно везти из Оренбуржья на север Европы! Четыреста виноградных кустов перед проходной, где как раз монтировали автоматы для учетных карточек, уютная столовая. Неподалеку стояли американские трактора «Джон Дир» и голландские сеялки (и то, и другое приобретенное по лизинговой схеме). От продуктов отечественного сельскохозяйственного машиностроения здесь отказались напрочь — в кабинете, где окно было задрапировано явно профессиональной рукой, глава района на листке бумаги выложил передо мной колонки чисел, из которых следовало, что дорогие лизинговые машины по совокупности затрат на ремонт и простои условно дешевых отечественных машин обходятся хозяйству существенно дешевле. Впрочем, в Ташле затраты на лизинг окупаются ещё одним важнейшим обстоятельством: в кондиционированных кабинах джондировских тракторов мальчишки работают в белых рубашках, эта работа предельно престижна, и добиться права на нее нелегко. Эта простая констатация вновь возвращает к Фету:

«Не мы первые и не мы последние живем на свете. Есть же государства благоустроенные, где местные законы вытекли из исторической необходимости и где эти законы глубоко уважаются массой народа, которая между тем никак не может похвастать, чтоб в ней повсеместно было развито образование. Стало быть, там у них есть ещё какая-нибудь сила, вследствие которой скромный листок подчиняется общей гармонии растительности, чтобы в свою очередь пройти, быть может, через все ее фазы до сочности зрелого плода? Есть, и эта сила не столько научное образование, доступное немногим, сколько воспитание, доступное всем».

Незатейливые, несколько наивно звучащие строки отнюдь не теряют от своей безыскусности. В наших малых городах функционируют десятки университетских филиалов, в селах Мордовии я внимательно вчитывался в тестовые книжки Единого государственного экзамена для выпускников школ и будущих студентов (мне только казалось, что я недурно знаком с биологией — на две трети вопросов я ответить не мог), так что с формальной образованностью дело обстоит все лучше. Беда лишь в том, что воспитанием школа нимало не озабочена, что всевозможными секциями и кружками охвачены не более 7 % детей и подростков, и все дело воспитания отдано семье, тогда как две трети семей дать его не способны. Ни в ком я не встречал такой всепоглощающей озлобленности на новые обстоятельства жизни, как в преподавателях вузовских филиалов в малых городах Поволжья. Неся в себе одну лишь ненависть, воспитать они могут одну лишь скрытую ярость, готовую прорваться наружу при первых же жизненных неудачах. И тут обратимся к Фету:

«Итак, первое средство к народному воспитанию — положительные и бдительно охраняемые законы. Вы хотите правильного, свободного и нерутинного сельского хозяйства. Прекрасно! Действительно, тут малейший успешный пример весьма важен и может повести к благотворным последствиям. Я только что начал сеять яровую пшеницу, а уж один работник, видя успех, просил у меня семян для своего домашнего хозяйства. Оградите же честный труд от беззаконных вторжений чужого произвола».

Трудна была эта задача во времена Фета, не слишком она легче в наше время. Сохранились стойкие реликты советской командной системы, и во множестве областей и республик Российской Федерации всеми правдами и неправдами власть стремится управлять распашкой и сроками сельскохозяйственных работ, реформой жилищно-коммунального хозяйства и малым бизнесом. К ним добавились несколько остывшие от пальбы и перешедшие к более спокойным инструментам криминальные или полукриминальные кланы, нередко слившиеся до неразличимости с верхушками и низами структур, словно в насмешку прозванных правоохранительными. Если добавить ещё и произвол законодательства, когда ни одна норма не переживает, кажется, и трехлетнего срока действия, то от утверждения, что стало ещё труднее, чем во времена Фета, удерживает лишь то ключевое обстоятельство, что уровень общей образованности действительно вырос на порядок и более.

Вырос, но ещё не настолько, чтобы установилась прямая зависимость между осознанием права на собственность (как бы ни была мала эта собственность) и реальным усвоением чувства или, если хотите, инстинкта ответственности. Та же проблема остро беспокоила Фета и в плане общего рассуждения, и, что особенно важно, в обыденной хозяйственной практике. Как в фетовские времена, так и в наши никак не удается четко отделить действительно всеобщие нормы, вроде права на жизнь или на среднее образование, от тех норм, что обретают в России с ее ландшафтным и этнокультурным многообразием некоторый реальный смысл исключительно в региональном и даже в локальном измерении. Прислушаемся к Фету, когда он выводит из элементарной ситуации потравы (чужие гуси с гусятами на свежих всходах пшеницы) единственно резонную цепь умозаключений:

«По букве посредничьего положения, мне следовало получить за 20 гусенят и 6 гусынь по 20 к. серебром за голову: всего 5 р. 20 к. серебром. Возможно ли это, когда все стадо не стоило и половины этой суммы, к тому же и не успело причинить почти никакого вреда зелени? Я сделался адвокатом дворников и вспомнил классическое partus sequitur ventrem (плод следует за утробой). Тотчас же гусенята превратились на суде моем в простые атрибуты гусыни. Итак, следовало только получить за 6 голов 1 р. 20 к.; но и тут адвокат воскликнул, что весной гусыня едва стоит 20 к. серебром и что дело этим путем, пожалуй, дойдет до комического посылания подвод к посреднику. Как же быть? Назначу по гривеннику. Всего за 6 голов — 60 к. серебром… Скажи им, чтобы за шесть гусей несли шестьдесят яиц и что без этого нечего им и ходить».