Чтение онлайн

Заметим, впрочем, что институт мировых посредников фетовского времени был, пожалуй, существенно эффективнее, чем нынешний институт судебных приставов:

«Итак, в теории, стоит только найти среднюю пропорциональную цифру возможно большей и возможно меньшей пени, и дело сделано. Нормою той и другой величины может служить сама ценность животного. Но на практике такой вопрос, как это в настоящее время и делается, может быть разрешен только на основании местных данных, ибо нередко то, что дорого в одном уезде, нипочем в другом…».

Помилуйте, это так божественно просто, однако в силу того, что течение событий в бурные 90-е годы прошлого столетия превратило простой вопрос функционального разделения полномочий между федеральным центром и регионами, между регионами и местными администрациями в предмет политического столкновения и политического торга, мы все не можем выбраться из-под нагромоздившихся глыб вздора. Внимательный анализ данных по множеству административных районов, по республикам и областям внятно демонстрирует, что мистические дотации районам определяются отнюдь не мерой реальной необходимости, а в первую очередь степенью лояльности районной администрации к региональной власти.

Если меня, едва прикоснувшегося к реалиям российской провинциальной жизни, выводит из себя общий тон отечественной публицистики вокруг этой темы, то в какую ярость должен был приводить Фета, познававшего все без исключения детали провинциального бытия через собственную хозяйственную деятельность, абсолютно тот же тон «демократической» публицистики девятнадцатого века. В большинстве случаев Фет отделывался коротким ворчанием, но характерная для «Отечественных записок» статья некоего Небольсина [71] , в ссылке на слова «самого управителя» убеждавшего, что помещичье хозяйство во всем уступает крестьянскому, вызвала у поэта-помещика взрыв неподдельного негодования:

«Куда бы вас, кроме помещичьего дома, ни закинула судьба на ночлег, вы везде мученик. Всюду одно и то же. Духота, зловоние самое разнообразное и убийственное, мухи, блохи, клопы, комары, ни признака человеческой постели, нечистота, доходящая до величия, ни за какие деньги чистого куска чего бы то ни было. Всюду дует и течет, и ни малейшей попытки принять против этого меры. Страшный зной, и ни малейшей потребности посадить под окном деревцо. Совершенное отсутствие чувства красоты, ни одного цветка, и если на огороде красуются подсолнухи, то единственно затем, чтобы осенью можно было щелкать его семечки. Вы скажете, бедность. Но почему же в уездных городах, у зажиточных людей, осушающих по нескольку самоваров в день, — то же самое? Тот же разительный запах прогорклого деревянного масла и невычищенной квашни, та же невозможность достать чистой посуды или пищи, за исключением вечных яиц. Нет, думаете вы, нужна ещё тысяча лет, и с этими мыслями вдруг въезжаете в помещичью, хотя и соломой крытую, усадьбу…

Можно порицать дурные дела злых и неразвитых людей, сожалеть об ошибках заблуждающихся; но слепо враждовать в настоящее время против землевладельцев — значит желать косности, безысходного мрака, отсутствия всякого идеала в жизни. А это тяжкое проклятие. Не дай того Бог свободному народу!».

В опущенном по недостатку места обширном тексте Фет приводит точные экономические расчеты, доказывающие всю вздорность публицистической традиции столь обычно превозносимых «Отечественных записок». Однако именно этот пассаж автора заставляет сегодняшнего наблюдателя, если он хоть отчасти объективен, всерьёздуматься о том грандиозном цивилизационном сдвиге, который всё же был осуществлен в советскую эпоху, начиная с хрущевской «оттепели». При всем убожестве поп-культуры, овладевшей телевидением, уважение к образованности и готовность жертвовать многим ради образования детей сохраняется до сих пор. При всей чудовищной запущенности жилищно-коммунального хозяйства, что начинала нарастать сразу же после завершения скверно исполненных строительно-монтажных работ, за то столетие, что прошло после записок Фета, урбанизованные нормы быта распространились в стране повсюду, кроме действительно редких закутков глубинки. Да, этот процесс принес и обезлюдение деревни, и, напротив, бурное распространение слободских навыков и привычек в городах, но бесконечно важно, что утвердился некий стандарт, непременно включающий не только «парадную» одежду, но и сугубо городскую выстройку жилого интерьера, и сугубо городской навык устройства палисадников, и практическое исчезновение вандализма в отношении публичных цветников. Более того, этот стандарт обладает столь очевидной жизненной ценностью, что на протяжении нелегких десяти лет борьбы за, казалось бы, одно лишь выживание и в обывательском сознании, и в сознании местных властей имеет приоритетное значение [72] .

Но вернемся к Фету. Он справедливо приравнивал своё земельное приобретение к ферме и в системе чрезвычайно детальных расчетов доказывал, что в российских условиях фермерское хозяйство способно сравняться с крепостным и даже превзойти его либо за счет крупных вложений в механизацию, либо за счет чрезвычайного напряжения интеллекта для маневрирования агрономическими технологиями:

«Теперь всякий понимает, что фермерское хозяйство такое же чисто коммерческое предприятие, как фабрика, завод и т. д.; но не для всякого, быть может, ясно, до какой степени подобное заведение (я готов сказать моральное лицо) чувствительно ко всем экономико-социальным переменам. Чем меньше ферма, чем менее у нее средств прибегать к разделению труда, тем чувствительнее она к таким переменам… Великий законодатель и хозяин фермы стоят на двух противоположных концах гальванической цепи. Гениальное соображение всех разнородных последствий нового закона, необходимое первому, совершенно не нужно последнему. Только вообразите отмену дельного или введение нелепого закона, и вы легко поймете, что ежедневный, можно сказать, ежечасный опыт немедленно укажет фермеру на неизбежные для него последствия предстоящей перемены».

Горечь правды второй половины цитаты, вынутой из фетовского текста, слишком хорошо известна из опыта, горьковатый осадок первой фразы известен менее: во всяком случае, наш анализ ситуации в районах Приволжского административного округа лишний раз убеждает, что, вопреки упованиям Юрия Черниченко и иных апологетов фермерства в России, в целом этот путь оказался несостоятелен по множеству причин, включая сопротивление среды и некорректную конкуренцию, быстрое иссякание источника дешевых кредитов. Но главным всё же стали глубочайшая наивность, равно как агротехническая и, прежде всего, экономическая неграмотность «пионеров». Счастливые исключения встречаются повсеместно, но при внимательном рассмотрении всякий раз обнаруживается глубоко индивидуальное сложение способностей и обстоятельств.

Наиболее значимым представляется пассаж из Фета, очень ясно указывающий на особенность, которую в наших условиях неизбежно приобретает любая импортная концепция — и не потому, что есть некий особый «третий путь», а в связи с накопленным балластом из сотен так и не решенных задач:

«В прошлогодних «Московских ведомостях» выставляли на вид факт конкуренции волов с железною дорогой. За границей это действительно немыслимо. Но у нас, где иной торговый капитал не оборачивается и разу в год, разница нескольких дней и недель в доставке не может идти в соображение. Если это правда и волы требуют с меня за извоз дешевле чугунки, за что же я заплачу лишнее в пользу того или другого способа перевозки? Разве в виде премии за искусство? Но торговля и благотворительность два дела разные. Вечный опыт показывает, что никакая регламентация не может соперничать результатами с конкуренцией. Доказательство наши почты. Давно ли почтовое ведомство само просило о заметках насчет неисправностей? Что же? Его закидали заметками, а толку нет по очевидной причине: кто бы ни взялся гонять почту, несмотря ни на какие льготы со стороны правительства, не сведет концов. Нельзя человеку, дошедшему до нуля сказать: лезь в минус».

Как удивительна параллель между надеждами на улучшение работы почты посредством заклинаний и упованиями на способность реформировать систему жилищно-коммунального хозяйства, не демонтировав сначала ее модель управления и не оплатив (вместо льгот) из казны необходимое приведение в порядок хозяйства, которое лишь после этого можно передать более эффективным, конкурентоспособным управляющим компаниям. Не менее удивительна и другая параллель, вернее даже не параллель, а буквальное повторение мыслей, которые вычитаны мною у Фета:

«Вспомним судьбы всевозможных акций и акционеров. Нельзя отрицать великой заслуги подобных водолазов. Над их нравственными или материяльными могилами история пишет: «Сюда не надо ходить». Но целый народ без остатка не может и не должен нырять подобным образом, очертя голову, на авось. Странно спрашивать: нужны или не нужны нововведения, когда все, кто волей, кто неволей, несутся по самой их быстрине и когда сама нужда заставляет им сочувствовать. Только не будем искать таких нововведений, которые неминуемо припрут нас к стене. Вот хотя бы моей экономии необходима зерносушилка, а я настроил дешевых крестьянских овинов, да и пачкаюсь с ними. Что же делать? Не строить же барщинскую, дорогую и несостоятельную ригу? А мало-мальски удовлетворительной зерносушилки нет. Вся Россия кричит: дайте зерносушилку! — а ее все нет».

Поразительно, но и спустя сто сорок лет удовлетворительной зерносушилки нет. Народный гений кое-где соорудил превосходные модели, в которых использовано немало дельного из того, что наработано военно-промышленным комплексом, однако серьёзного, документально оформленного, массового спроса все нет, а у отечественных кулибиных всё ещё недостает собственной маркетинговой хватки и умения заинтересовать тех, у кого такая хватка есть. Здесь, кстати, не лишним будет процитировать более позднего наблюдателя — Василия Васильевича Верещагина, бывшего не только добротным живописцем, но и отличным очеркистом: