Чтение онлайн

— Мы могли бы развести костер. Сделать сморсы. Мы нашли бы место, где можно остановиться и принять душ.

— Костер — это хорошо, — говорит она. — И душ. И тебе пришлось бы убить всех пауков.

— Я могу с этим справиться.

Со всем, с чем нужно справить — с пауками, кошмарами, домашними заданиями, отцами, — я справлюсь.

Какой у меня есть выбор?

Я встаю.

— Обними меня на прощание.

Она встает и обнимает меня.

Я целую ее в макушку. У нее мягкие волосы. Пахнут ванилью, и вся обида во мне уходит, смывается, как будто ее никогда и не было.

Мы вместе идем по подъездной дорожке. Она болтает о Сан-Франциско.

Она наблюдает за мной с дороги. Машет всякий раз, когда я оборачиваюсь.

Она принадлежит мне. Я ничего не могу с этим поделать.

До города пять километров, но мне везет, и я ловлю попутку с одним из соседей Бо за рулем.

Я смотрю в пассажирское окно на пейзаж, белый и желтый, бежевый и коричневый, на открытое и безгранично голубое небо.

Это не похоже на Айову. Это похоже на меня. Эти цвета, из которых я сделан, грязь этого места в моих костях, ил вокруг моего сердца.

Я не могу продолжать быть двумя людьми. Часы идут, мое время почти истекло, и я не позволю себе водить Кэролайн за нос, не позволю ей думать, что я какой-то другой парень, какая-то версия себя из Айовы, когда это не так. Я не могу быть таким.

Я принадлежу Фрэнки.

Я не могу быть с Фрэнки и с Кэролайн. Я бы хотел, но нет смысла желать.

Каждый раз, когда я целовал Кэролайн, я притягивал ее все глубже. Все глубже и глубже, пока я не вернулся домой, взяв ее образ с собой.

«— Которая симпатичная», — сказал я матери.

Я сидел на диване Бо в темноте и сказал Кэролайн: «— Я хочу быть внутри тебя. Я хочу, чтобы ты была здесь.»

Но я притворялся. Нет такого мира, в котором были бы Фрэнки, моя мама и Кэролайн, и все они принадлежали бы мне.

Я все испортил. Вот к чему все это сводится. Отвратительный гребаный беспорядок. Кэролайн во мне, и теперь я должен вырезать ее.

ЯНВАРЬ

Кэролайн

Зимние каникулы тянулись бесконечно. Я спала допоздна и прохаживалась по дому в тапочках. Весь остальной мир работал, работал продуктивно, но мне нечего было делать.

Я сыграла шесть миллионов раз в «Сапера», так что... да, я даже не знаю. Очевидно, что есть игры и получше. Я не могу заставить себя посвятить себя чему-то, что включало бы более одного уровня или какую-то сложную стратегию.

Быть дома было невыносимо. Рождество на Карибах вымотало меня. Приходилось так много улыбаться. Говорить о своих занятиях, друзьях, интересах и никогда не упоминать Уэста или пекарню, Нейта или фотографии, ничего из этого.

Хранить секреты — это утомительно. Когда вся твоя жизнь превращается в тайну, что тогда?

Я рассказала отцу о регби. Ему не нравилась мысль о том, что я буду заниматься этим видом спорта

— Тебе надо играть в гольф, — сказал он.

— Папа, я ненавижу гольф.

— Что плохого в гольфе?

Гольф навел меня на мысль о Уэсте. Он работающий на поле для гольфа, вручающий кому-нибудь клюшку номер девять. Он водящий гольф-кар и носящий что-то вроде униформы — накрахмаленную рубашку поло, шорты цвета хаки.

Я углубилась в Гугл-карты, ища поля для гольфа в Орегоне, пытаясь угадать, на каком из них работал он.

Пришли мои оценки. Две пятерки, две пятерки с минусом. Папа повесил их на холодильник.

Он спросил, собираюсь ли я встретиться с Нейтом, и когда я напомнила ему, что мы расстались, он сказал: «— Может быть, лучше не сжигать этот мост».

Очевидно, что я не позвонила Нейту, чтобы встретиться. Вместо этого я вздремнула четыре часа.

На Новый год папа пригласил меня на ужин и устроил грандиозное событие, позволив выпить бокал шампанского. На следующее утро он дал мне свою кредитную карточку, чтобы я купила себе «что-нибудь вкусненькое». Потому что у меня были хорошие оценки. Потому что он так гордился мной.

Когда я показала ему кашемировый свитер, купленный в торговом центре, точь-в-точь такого же оттенка, как глаза Уэста, он поцеловал меня в висок, погладил по плечу и оставил в комнате смотреть плохие фильмы.

Ночью, когда папа уже давно уснул, я лежала в свете телевизора и ждала звонка Уэста.

Я задремала.

Но когда зазвонил телефон, я проснулась. Что заставило меня рассмеяться. Я жаждала. Тосковала.

Я вспыхнула, впиваясь зубами в большой палец и прошептала слова, которые, как мне казалось, никогда не будут принадлежать мне.

— Хочу тебя. Нуждаюсь в тебе. Внутри меня. Боже, Уэст.

Он говорил мне то, что хотел, чтобы я сказала. Грязные вещи, которые почему-то не были грязными с ним, они были просто правдой. Они были настоящими. Он говорил мне, а я говорила ему. Все, что он хотел.

Но были слова, которые я не произносила.

Я скучаю по тебе.

Я люблю тебя.

Должно быть, я думала, что у меня будет время для этого позже. После каникул, когда я снова увижу его, мы будем другими. Мы будем близки — так же близки, как и по телефону. Мы были бы настоящими.

Я еще не усвоила, что когда вся твоя жизнь — обман, реальность — это не то, что происходит с тобой.

Когда вы окружаете себя ложью, все реальные вещи начинают ломаться.