Чтение онлайн

Добравшись до ворот, всадник быстро передал поводья в руки серьёзного человека и бросился прямо к цитадели замка. Он чуть не ударился головой о потолок, когда влетал вверх по лестнице и оказался на самом последнем этаже.

Затем, вестовой оказался перед дверью, которую видел впервые, но куда он должен был попасть, и остановился перед ней, как вкопанный. Отдышавшись, он осторожно открыл дверь и произнёс прямо с порога:

– Они разбиты.

Ответом ему послужила покойная сладкая тишина, нарушаемая лишь шумом ветра за окном. Воспользовавшись паузой, гонец смог отдышаться и занять место у двери по стойке смирно, как обычно, не боясь, что пот будет заливать ему глаза. Затем из-за высокой спинки кресла донёсся спокойны ровный голос:

– Не важно.

В комнате было жарко, под огнём потрескивали поленья, над потолком витало лёгкое опиумное облако. Где-то рядом лёгкий поток воздуха, пробивающийся из-за закрытых окон, шевелил алые альковы.

– Я всегда говорил, что дисциплина нужна только кретинам, – продолжал голос, – но она им всё-таки нужна, как ни крути, иначе они просто впадают в ступор. И как тогда ими воспользоваться? В общем, разбили, не страшно.

Голос затих, гонец мучительно топтался с ноги на ногу.

– Прошу прощения, – наконец не выдержал он, – простите меня, если сую нос не в своё дело…а зачем вы тогда посылали туда этих…существ?

Из-за спинки кресла раздался скрипучий умиротворяющий вдох, потом под потолок поднялась очередная струйка дыма.

– Меня не интересовала бы не их победа, не их поражение – проговорил голос сквозь дымную пелену.

Тонкая рука с длинными ногтями показалась из-за спинки кресла и положила на стоящий рядом маленький резной столик длинную ореховую трубку. Курьер обратил внимание, что зелье в чаше уже почти погасло и теперь уныло догорало, пожирая остатки углей.

– Главное другое, – тут же продолжил голос.

– Что же? – терпеливо спросил гонец, стараясь перекрыть любопытством ноющие ступни.

В ответ – лишь молчание, насыщенное при этом долгой трескучей негой. Вестник постепенно начинал привыкать, что с хозяином кресла в разговоре не следует торопиться.

Наконец, голос произнёс:

– Что всё идёт по плану.

Вальдман шёл по тракту, мрачный, словно дитя Чугунного Бога.

Рядом скакал Грод и, словно маленькая зелёная уродливая девочка, напевал песенки и звенел кошельком, до отказа заполненным монетами. Настроение стрелка было самым что ни на есть, поганым, особенно, не радовала пустота, душевная, физическая, моральная, финансовая.

Символ на руке Чёрного настораживал, почему-то складывалось ощущение, что он причастен к его, стрелка, внезапной популярности среди лихого люда. Обычно, внимание со стороны головорезов льстило, даже развлекало, но сейчас оно начало мешало работе, а это уже было недопустимым.

«И всё-таки, кто же оказался таким богатым?»

До ближайшего села было не так далеко, где-то около дня пути пешком. У местного старосты остался перед Вальдманом кое-какой должок, и сейчас стрелку очень хотелось ему об этом напомнить. А заодно и поесть …

Но больше всего бесило то, что в ушах звучал один и тот же голос:

– Далеко ещё до твоей корчмы?

– К вечеру будем, – в очередной раз ответил стрелок, – Дождёмся Даэвина, и двинем дальше, к деревне. А там – куда дорога выведет.

– Неплохой план, – подытожил гоблин, – А знаешь, чё у меня есть?

Он в очередной раз подбросил мешок с талерами высоко в воздух, но на этот раз Вальдман, а не Грод, успел его перехватить.

– Так будет надёжнее, – спокойно сказал он.

Товарищи продолжали путь, держась тропинки и стараясь не сворачивать с неё на обочину. Здесь, в этом краю, где брали своё начало безраздельные владения Империи, далёкие от границ, почва становилась особенно плодородной, а хозяйства – куда безопаснее. Поэтому крестьяне, простые и непуганые люди, каждый год засеивали прямо вдоль дорог огромный поля отличной пшеницы.

Поля созревали быстро и простирались от горизонта до горизонта во все стороны, отчего край действительно выглядел золотым. Особенно, когда наступало настоящее жаркое лето.

Здесь всё было по-другому: упитанные люди жили в богатых домах, летом, как положено, грелись в тёплых солнечных лучах, а зимой пили эль, зная, что на улице не очень холодно. Даже трактиры здесь водились очень приличные, тихие и чистые.

Минусом же при всё при этом оставалось то, что именно та часть экономики, что так благоухала вдоль дорог каждое лето, и стала основным сырьём местного производства. Всего, вообще всего: хлеба, каши, водки, супа, корма для скота, одежды и мебели. В особенности, знаменитым слыло здешнее пшеничное пиво, всегда имевшее лёгкий привкус микстуры от кашля на сильном спирту и отдающее в голову с лихвой.

Сейчас Вальдман шёл и мысленно просил судьбу о том, чтобы в корчме нашёлся хоть какой угодно другой пенный напиток, зная, в прочим, что его желаниям сбыться не суждено. Хотя, на кое-какую завалящую свининку он, в прочим, надеяться мог.

Сумерки постепенно сгущались, облачное небо начинало тревожно темнеть, и никому бы не хотелось оказаться сейчас посреди пшеничного поля в непроглядной темноте. Особенно, в такие неспокойные времена, а если ещё дождь пристанет…

К счастью, впереди, у подножия холма, всё-таки показалась глиняная низенькая корчма. Светящая маленькими окошками, пышущая каким-то сельским уютом и полностью белая, как фонарь.

Само заведение очень напоминало какую-нибудь горницу, проще говоря, было милым, прибранным, но чертовски скучным, не желающим остановить на себе внимание. Здесь не гремели кости, не звенела гитара, не хохотали женщины, не дрались мужики, не орали пьяные песни, не рыгали, не портили воздух, не сквернословили, в общем, не веселились.

Корчмарём здесь был вежливый толстяк, похожий на пивную бочку, улыбчивый и краснолицый. К тому же, он был из той породы людей, которые рады каждому чужаку и ещё и знают их всех, как самого себя, и обожают за просто так.

В общем, идеальное место, чтобы без забот пропивать себе мозги.

***

– Какая же тоска, мать вашу за ногу, а …– взвыл Грод, обращаясь к пенной жидкости на самом дне глубокой глиняной кружки.

Они торчали здесь уже три дня, пили дрянное пиво и слушали старого заунывного слепого гусляра, который, надо полагать, когда-то отпочковался от ещё более старого, и ещё более слепого гусляра, прямо на этом самом месте прямо с гуслями в руках.