Чтение онлайн

– Только в той мере, в которой меня обучали в... учебном заведении города Нара. Способам оценки количества и эффективности вооружения, в том числе по косвенным признакам, выучки и общей боеспособности войск, общего развития производства и потенциала военного производства территории нас учили на протяжении всего периода обучения. Шесть лет.

– Очевидно, это было слишком давно, господин капитан. С тех пор военная наука значительно продвинулась. Возможно, вам следует снова вернуться за парту. Для переподготовки.

– Да, господин генерал-лейтенант.

Достаточно. Он не просто не слушает. Он не слышит и явно не желает слышать его. Очевидно, у генерала на то есть весьма основательная причина. Или же он до предела занят куда более важными делами, нежели практически неизбежный удар десяти-двенадцати отборных советских армий.

... Тут он поневоле, со всей отчетливостью вспомнил, что всю свою жизнь, в сущности, ненавидел японцев. И то имя, которое японцы дали ему, и под которым он зарегистрирован в департаменте полиции. Самая пора вспомнить, что никакой он не Такэда Иитиро. Что по-настоящему-то он Даити Уитинтин. И всегда им был. В сущности, у него было куда меньше поводов ненавидеть тех русских пилотов, с которыми вместе провоевал бок о бок три года. Которых спасал в бою и которые не раз спасали его самого. То самое чувство долга, которое так долго позволяло ему следовать скользкой тропой высших градаций лицемерия и притворства, представало сейчас в каком-то вовсе ином свете. Как клеймо, несмываемое уродство души, что заставляло его делать то, что вовсе противоречило его натуре и интересам. Пожалуй, это только увеличивало счет к пославшим его, хотя уроженцу Окинавы и вообще не за что любить наглых, высокомерных захватчиков и поработителей, направленно и последовательно истреблявших утонченную культуру его предков. В ходе так называемой "японизации".

Чудовищная мысль мелькнула - и пропала, казалось, бесследно. Слишком долгая привычка тоже становится частью натуры. Невозможно сразу же отбросить то, что так долго составляло смысл и основное содержание жизни. Вопреки всему, он считал, что вполне удовлетворительно выполнял свою тяжелую и крайне опасную работу. Но тот, оказывается, еще не закончил.

– ... И я не уяснил себе: на каком основании вы решили, что у войск Его Величества в Маньчжурии недостаточно крупнокалиберной артиллерии и противотанковых средств?

– Устаревшие за много лет навыки заставили меня прийти к ложному выводу, что войска здесь вооружены почти исключительно трехдюймовыми полевыми орудиями. Совершенно бесполезными в плане контрбатарейной борьбы, и малоэффективными в противодействии танковым атакам. Кроме того, ошибочно могу предположить, что число их незначительно и не превышает одного ствола на триста человек личного состава. Теперь мне указали всю ошибочность моих предположений. Заверяю вас, господин генерал-лейтенант, что впредь не буду интересоваться вопросами, неизмеримо превосходящими мою компетенцию. Простите мои плохие манеры.

Все это он, разумеется, сказал совершенно напрасно, зато поклон в его исполнении можно было счесть мастерским. Однако же, кланяясь, он обнаружил, что спина его во многом утратила прежнюю гибкость. Ко всему прочему, она еще и не помогла.

– Вы слишком долго прожили с гайджинами, господин капитан, и утратили способность судить здраво. Я... отказываю вам в праве считать себя компетентным и запрещаю делиться с кем-либо своими лживыми и растленными выводами. Вы вообще не должны рассуждать о делах такого уровня, это глупо и чрезвычайно нескромно. Все, о чем надлежит знать вам и вам подобным, - это неоспоримая непобедимость сил Его Величества Императора в небесах, на суше и на море. Особо подчеркиваю: и в небе.

Хата с удовлетворением отметил, что при последних его словах лицо южного дикаря как будто бы онемело на миг, но он только поклонился, ничего не сказав. Хвала Богам, хватило ума. Хотя, с другой стороны, немного жаль. У него в запасе осталось еще довольно много слов, которые можно было бы высказать этому отвратительному типу.

... На этот раз и впрямь довольно. Пресловутый "Зеро", теряющий управляемость на высоте пяти-шести километров, и вспыхивающий, словно спичка, от пары крупнокалиберных пуль. И зверь, который привез его сюда на высоте в два раза большей, и все-таки далекой от потолка. Перед глазами экс-Рыбникова - Даити встала картина неизбежная, как восход Солнца.

Тяжелый Разведчик, висящий "в солнышке", невидимый ни для оптики, ни для убожества, изображающего здесь полевые радары.

И апокалиптическая картина сотни реактивных машин, заходящих на авиабазу на предельно малой высоте и оставляющих после себя только столбы черного дыма над пылающими обломками. Отдельные звенья, караулящие тех, кто все-таки успел взлететь и только начал набор высоты. Или тех, кто вернулся из полета и готовился садиться. Стремительные, как удар бича, неотразимые и безнаказанные атаки с высоты поочередно пикирующими, слетанными парами. В общем все то, что он так хорошо знал и, - без лишней скромности, - неплохо умел.

И то, чему был только свидетелем: ураган взрывов, разом накрывающий десятки квадратных километров сначала, и вал мотопехоты гвардейских и ударных армий, закованных в броню танковых соединений, - потом. Помнится еще, - он глядел на эту картину, как завороженный, поневоле проникаясь неслыханным, каким-то стихийным масштабом действа. Настолько, что забывал порой, кто он и зачем тут находится.

На самом деле этот самый Хата - прямой враг Императора, хотя, вероятно, искренне возмутился бы, услыхав подобное утверждение. Именно фактический запрет на возможность иметь свое мнение и его высказывать, действительный даже для серьезных профессионалов, резко снизил эффективность военного строительства в СССР*. Да что там, - снизил. В значительной мере послужил причиной катастрофы летом сорок первого года. Так вот это - пустяки. Детская игра в крысу по сравнению с японским тысячелетним навыком Надлежащего Мышления.

*Две предпосылки. 1) Если каждый будет говорить все, что ему заблагорассудится, то будет бардак. 2) Каждый человек, в сущности, - ленивая тварь, и если от него не требовать невозможного, то он непременно сыщет способ по секрету расслабиться и не отдаст начальству всего, на что по-настоящему способен. Не поспоришь. Только во всем хороша мера. Начальство склонно забывать, что требует именно что невозможного, и за неисполнение начинает всерьез отрубать головы тем, кто не исполнил. Потом тем, кто, по наивности, желая уцелеть, говорит: де-невозможно! В результате уцелевшие поначалу привыкают помалкивать, какая бы хрень кругом не творилась, а наверх выбиваются те, кто умеет невозможное показать начальству якобы сделанным. Или пока еще находящимся в процессе, но вот-вот. Достаточно трех-четырех-пяти лет неограниченного административного восторга, чтобы зараза въелась в плоть, кровь и генетику. В итоге оказывается, что танков очень много, но четыре из пяти - с браком. Что корпуса перегружены танками, но не имеют пехоты, ремонтной базы, грузовиков и артиллерии, а оттого - небоеспособны. Что техники не умеют обслуживать самолеты новых типов, пилоты избегают на них летать, а руководство боится вести учебу во избежании летных происшествий и небоевых потерь. И приблизительно так же обстоит приблизительно со всем. Потом начинается удивление: почему же это громадная по всем численным показателям, механизированная армада хороших В ПРИНЦИПЕ машин оказывается небоеспособной? А гигантские затраты на ее создание, таким образом, практически бесполезными? Да вот по этой по самой причине. Именно обеспечение меры, то есть правильного отношения между совершенно необходимой дисциплиной и совершенно необходимой свободой, - есть каждодневная, непрекращающаяся, ГЛАВНАЯ работа элиты. Она не может быть задана раз и навсегда заданной инструкцией.

– Четыреста километров, товарищ Сталин. Ждать не более получаса.

– А ви уверены, что эти полчаса у вас есть?
– Сталин в крайнем раздражении резко отвернулся от собеседника.
– Шьто у вас там?

Раздраженный тон Верховного разительно изменился в единый миг. Вошедшее в привычку увлечение новинками техники сработало даже теперь, в обстоятельствах и нервных, и непривычных. Непонятное сооружение больше всего напоминало наконечник исполинской стрелы с вогнутыми кромками коротких треугольных крыльев.

– Прототип, товарищ Сталин. "Стрела" Бартини. Вариант аэродинамической схемы, предназначенной для машин со сверхзвуковой скоростью. В корме спаренные "тройки".

– Лэтает?

– Так точно, товарищ Сталин.

– Бистрее звука?

– Штурм звукового барьера назначен на ноябрь месяц, товарищ Сталин. Как раз к двадцать шестой годовщине. Пока идут испытания на различных режимах.

– Испытатель - кто? Ладно, сам вижу... Здравствуйте, Константин Константинович.