Чтение онлайн

Иван опомнился и бросился отворять форточку. И то сказать, пора было, накурили в комнате - не продохнуть.

Мурашки еще немного пометались по комнате, потом сбились у открытой форточки в слабо светящуюся кучку, брызнули наружу и пропали в сентябрьской ночи. Только свечки в коробке остались гореть.

– И куда это они направились?
– спросил Безяйчик, когда немного пришел в себя. А Мальчиш промолчал. Только в ухе у себя спичкой ковырял. Потом спичку вытащил, посмотрел на нее и с облегчением сказал:

– Ух, чисто! То есть, в ухе, конечно, как говорится, гречку сеять можно, но мурашки там нет. Показалось.

А шаманка стоит посреди комнаты - ростом даже выше стала, грудь поднялась - дышит! Был бы здесь какой-нибудь полковник, сразу предложил бы свою чистую руку да горячее сердце. А не взяла бы Танька - так бросился бы сгоряча своей холодной головой в ближайший тихий омут. И с концами.

А шаманка повела крутым эскимосским бедром, да и говорит:

– Ну, чего рты разинули. Мурашки еще не скоро вернутся, я их далёко послала. Деньги-то еще у кого остались? Давайте, я за зельем схожу. Да не суетись ты, Безяйчик, я сама, а то еще купишь какой-нибудь ерунды.

Взяла пятихатку, кацавейку накинула, туфли на босу ногу и - только дверь хлопнула.

Вот так шаманка!

Не успели Растюпинскские выкурить по сигарете, как шаманка вернулась - видно идти было и в самом деле недалеко.

– Вот, - сказала она и поставила на стол большую оплетенную соломкой бутыль с чем-то бордовым.

– Ты чо, Танюха, портвешка прикупила? На всю пятихатку?
– дурашливо изумился Безяйчик.
– Портвешок на беленькую не ляжет. Головка бо-бо будет.

– Заткнись!
– бросила ведьмачка, разматывая платок и бросая его на стул.
– Это не портвешок, хотя, как помнится, ты раньше и портвешком не брезговал. Слеза это московская пьяная, на чужой беде настоянная да чужим потом крепленая. У нашего дворника купила, у Яшки, знатное пойло, между прочим. Он не всякому его продает, только своим.

– А кто он таков, этот дворник Яшка, что ты ему, вроде как своя?
– с некоторой обидой за шаманку, дескать, низко опустилась землячка, спросил Мальчиш.

– Яшка-то?
– ведьмачка вздернула крутую бровь.
– Яшка - верлиока местный. Староста ночной. И не вздумайте невежество какое-нибудь к Яшке проявить, хоть бы и на словах - убить не убьет, а утра вам точно не видать, притопит в ночи!

– Ишь ты!
– Безяйчик хотел было заржать, но покосился на открытую коробку-кладбище с горящими свечечками, и поперхнулся.
– Верлиока, надо же! Так бы сразу и сказала, а то дворник...

– Ну, будем!
– шаманка наполнила мутной московской слезой фужеры, не забыв плеснуть чуток в коробку, и прошептать что-то так быстро, что слов никто не разобрал. Да и если бы разобрал - не понял бы.

Мальчиш с Безяйчиком опасливо понюхали напиток, переглянулись и со страдальческим видом влили в себя. Иван-солдат покрутил фужер в руках, да и выпил залпом, выкинув из головы мысли о всякой мистике и прочей ерунде. И то сказать, мало ли что пивать в жизни приходится. Если задумываться о том, из чего это сделано, то враз стошнит, а если не думать - то и ладно.

Безяйчик отыскал на столе замусоленную хлебную корочку и усиленно ее нюхал. На его широкой физиономии явственно отображалась внутренняя борьба. Чего, дескать, не сделаешь из уважения к хозяйке!

Танька заметила это и сказала:

– Хорош приблажать-то да придурков из себя корчить. Вон, человек выпил, и ничего, не морщится!

– Так ему чего, он же солдат!
– пробасил Безяйчик.
– У него желудок, небось, бронированный, а у нас нутро больное, баландой стертое...

– Ничего, - Танька строго посмотрела на Растюпинскских.
– Стерпит как-нибудь ваше нутро. Допивайте, а не то старосту обидите.

Упоминание о старосте подействовало. Да и пойло на самом деле было не таким уж отвратительным. Честно говоря, оно вообще было никаким на вкус. Точнее, никто его толком не распробовал. Безяйчик проглотил, наконец, свою корочку, сглотнул и сказал:

– А чего это ты нас слезами потчевать взялась. Сказано же, Москва слезам не верит.

– Ну и дура, что не верит, - шаманка уже налила себе багровой бурды и теперь с наслаждением прихлебывала, щуря узкие, вытянутые к вискам глаза.
– А вы верьте. Выпивший слезы на сутки становится как бы местным, что ли. Запах у него московский и все остальное. Короче, теперь никто вас за чужаков не примет в любое Московское место вам проход будет.

– И в Кремль?
– спросил Иван-солдат.

Во многих местах он побывал, а вот в Кремле не доводилось. Разве что в детстве.

– И в Кремль, кивнула Танька.
– И не только пустят, но и выпустят, а это уже кое-что!

– Это хорошо, - солдат налил себе еще немного, полфужера, выпил, и задумался, что ему, собственно, в Кремле понадобилось. По всему выходило, что ничего, однако, упускать такую возможность все-таки не хотелось.

– А чего это твои мурашки не возвращаются?
– спросил Мальчиш.
– Наверное, пора уже.

– Куда им торопиться?
– легкомысленно бросила ведьмачка.
– Рады радешеньки, из могилок-то выбраться, вот и пускай погуляют. Ночь, она длинная, а для них она и вовсе длиной в жизнь. Вот и не торопятся в неволю.

– Ты бы их из коробки почаще выпускала, да на солнышко, им бы веселее было, - пожалел мурашек Безяйчик.
– Глядишь, и проворнее бы стали.

– Много ты понимаешь, - фыркнула шаманка.
– Нельзя им почаще. И на солнышко нельзя. Они же дохлые!

– Так ты что, нам на дохлых мурашках гадаешь?
– возмутился Мальчиш.

– Во-первых, где я вам не дохлых возьму, - Танька опять закурила трубку и выпустила облако вонючего болгарского дыма прямо в потолок.
– А во вторых, дело ваше темное, дохлое, может быть, вот я дохлых мурашек и пустила разведать, что к чему. Если они принесут какую весть, то дурную, стало быть, лучше вам собираться и уматывать восвояси, а если спокойные вернутся, да тихо мирно по местам разлягутся, стало быть, все в порядке, можете смело приступать к своим беззаконным делишкам. Нету вас на той стороне! Я доступно объясняю?

– Ни фига себе! Вот так гадание на фарт!
– хором выдохнули Мальчиш с Безяйчиком.
– Ну, ты, подруга даешь! Тут без бутылки не обойтись!

– За водкой сами идите, - безразлично бросила шаманка, окутавшись дымом.
– Мне моего пойла хватит, да вон и ему тоже.
– Она кивнула в сторону Ивана.

И застыла каменной бабой, глядя куда-то сквозь осень в зиму, туда, где ей было роднее. И опять вслед за шорохом ночного троллейбуса кто-то проскулил-простонал, хотя, мало ли кто стонет в ночной столице?