Чтение онлайн

Валет, поковырявшись, вынул из-под одежды крохотную ладанку на жёлтой блестящей цепочке. Он всегда имел её при себе. Рассуждал так: поможет вряд ли - факт, что не повредит.

– ...и, ещё нужна вера.

Валет кивнул.

– Я верю.

Священнослужитель испытывающе с интересом глядел на него. Потом согласился.

– Если вы так считаете...

Из дипломата своего он достал Евангелие в металлической золоченной обложке, большой блестящий крест и еще тёмно-синюю епитрахиль, расшитую золотистыми крестиками.

– Целуй крест, целуй Евангелие, - тихо сказал священнослужитель. Валет осторожно коснулся губами того и другого.

– Клади сюда два пальца... Вот так... Клади голову.

Валет опустился на колени. Вокруг никого не было, и только немые надгробья могли наблюдать эту сцену. Священнослужитель расправил епитрахиль, накрыл ею голову молодого человека и спокойно начал:

– С какими грехами ты пришел сюда? Сам Господь Иисус Христос стоит сейчас между нами.

– У меня много грехов, - сказал Валет.
– Я - преступник. Я убивал людей. Я - в мафии.

Он почувствовал, как рука у исповедника дрогнула, и как неловко заёрзало в золоченной обложке Евангелие.

– Если такое начало не нравится вам, мы можем на этом закончить.

Священнослужитель не отвечал. Он собирался с мыслями.

– Ты каешься, значит, ещё не погиб. Начало смерти - когда человек перестаёт видеть в себе плохое.

– Если Бог простит меня сейчас, я никогда больше не буду грешить.
– Валет сам удивился твёрдости, с какою он это сказал.

– Властию, данною мне от Господа, прощаю тебе грехи твои. Священнослужитель перекрестил его и снял епитрахиль.

– Это всё?
– Валет поднял голову.

Батюшка кивнул.

– Если ты каялся искренне, можешь быть уверен - Господь простил тебя.

Валет присел на скамейку и глядел вокруг. Он понимал: случилось что-то пока неясное, но всё стало другим - деревья, могильные камни, земля, снег. Мир ушел в холодную мёртвую мглу, и родился опять для новой, еще неведомой жизни. Валет захотел сказать об этом исповеднику, но не знал - какими словами. Тот встал с места.

– Мне пора идти. Я искренне желаю вам найти Бога.
– Он медленно перекрестил молодого человека.

...Прошло минут десять, и Валет увидел, как открылась дверца небольшой церквушки, и оттуда появилась группа монашенок. Он вспомнил, зачем пришел сюда. Вглядевшись, сразу узнал Романцову. Та перекинулась несколькими словами с другими женщинами и, отойдя в сторону, теперь шла одна по узкой дорожке, присыпанной утренним снегом. Шла, глядя куда-то перед собой, и не замечая того, кто сидел на лавочке.

Когда расстояние между ними сократилось до нескольких шагов, Валет негромко её окликнул. Надежда застыла. Потом обернулась медленно.

– Ты?

Валет встал и подошел к ней ближе.

– Добрый день. Или, точнее, уже добрый вечер.

– Добрый.

Валет разглядывал Романцову. Она нисколько не изменилась за это время. Просто он начал её забывать.

– Я рад тебя видеть.

– Мне тоже приятно.

Валет знал - она не будет его ни о чём расспрашивать. Всё то, чем она жила когда-то, осталась теперь за глухою стеной. Подглядеть было нельзя. Да и незачем. Та жизнь кончилась, чтобы больше уже никогда не начаться.

– Я хотел поговорить с тобою, - Валет начал неуверенно.

Он увидел, что глаза у Надежды стали холодными. Как те камни с выбитыми на них фамилиями, рядом, у дорожки. Камней она не видела. Видела покорёженные обломки дымящегося автомобиля. И ответила не сразу. С минуту молчала. Валет ждал.

– У меня нет времени, - проговорила Романцова сухо и двинулась дальше по дорожке.

Валет шёл следом.

– Надя, - он почти умолял.
– Только минут десять. Не больше.

Та вдруг остановилась. Лицо её сделалось усталым и безразличным.

– Хорошо, - сказала она спокойно.
– Десять минут.

Потом присела на лавочку. Валет - рядом.

– Я тебя слушаю.

Валет решил опустить предисловия.

– Я знаю, - он наклонил голову, - тебе тяжело говорить об этом... замялся, подыскивая слова.
– Я слышал, у тебя есть бумаги, касающиеся Илюшенко...

– Я отдала их Покровскому, - глаза у неё были пустые, как у покойника.

– Всё отдала?

Романцова молчала. Она глядела туда, где струи горячего пламени пробивались сквозь стены, стёкла перевёрнутого в кювете "Москвича".

– Всё отдала?
– Повторил Валет свой вопрос.

Романцова медленно повернула голову и глядела без выражения.

– Зачем тебе?

– Надя, - Валет смотрел ей в глаза.
– Эти люди должны наконец ответить за всё. Они не могут всегда говорить последними. Кому-то надо высказаться и после них.

Романцова покачала головой.

– Мне всё это неинтересно. Я знаю: рано или поздно Бог их накажет. И не хочу об этом думать.

Валет выпрямился.

– Кому это нужно?
– Спросила Романцова устало.
– Ахмету? Березовскому твоему? Или ты уже себе новых хозяев нашёл?.. Я не хочу, чтобы ещё кого-нибудь убили. Пусть Бог сделает так, как Ему угодно...

Валет кивнул и опустил голову. Он держал ладонями холодные доски и глядел на белый, как свежевыстиранная простыня снег.

– Хорошо, - сказал он негромко.
– Пусть будет, как будет. Пусть Бог всё делает. Мы не станем вмешиваться. Я вчера вечером телевизор смотрел: новости из "Останкино". Показывали Илюшенко. Он там на собрании выступал на каком-то, рассказывал, как Россию обустраивать надо. Скоро он поедет в Италию - в деловую поездку. Жену он туда не возьмет, конечно. Зачем? Там ему и без жены будет хорошо. Сын его сейчас в Америке, в университете учится...

Он залез в карман, вынул оттуда пачку "Marlboro". Подумав, засунул её обратно.

– Забыл, - проговорил он рассеянно.
– Забыл, что тут наверняка нельзя курить.

Романцова вдруг резко поднялась с места.

– Жди меня здесь, - сказала она, - я минут через пять буду.

Быстрыми шагами направилась туда, где виднелись крохотные окошки монашеских келий. Смеркалось. Чёрные мохнатые тучи над монастырским двором уплывали куда-то, грозя по дороге рассыпаться пушистым сверкающим снегом.