Чтение онлайн

– Все читают по губам, - резко возразил Джо.
– Теперь этому в школе учат. А кто не выучился в детстве, ходит на вечерние курсы. Ну скажи мне только честно - зачем нам нужны эти пещерные уши? Притупленный слух гораздо лучше! Во-первых, он спасает от помешательства. Во-вторых, я могу пойти на вечеринку, где полным-полно народу, и понимать все, что говорит мой собеседник. Держу пари - ты так не можешь!

Я подумал, что тут он, пожалуй, прав.

– Теперь смотри, куда я поведу тебя завтракать. В самое что ни есть лучшее место в городе!

Мы свернули в первый же переулок и через некоторое время оказались перед сводчатой нишей, из которой куда-то вниз вела лестница. Мы спустились по ней и попали в роскошный салон. Вдоль стен стояли небольшие столики, мягко освещенные оранжевыми лампами. Красные бархатные скатерти, покрытые прозрачной клеенкой, напомнили мне о старинных уличных кафе в Гааге, где я много лет назад побывал с матерью. Стены кафе были покрыты яркими современными фресками, а пол - толстым зеленым ковром, похожим на дерн. Ни один уличный звук не нарушал здесь благословенной тишины. В зале было человек двадцать, они тихо переговаривались между собой и не спеша ели - по прекрасному старинному обычаю вилками.

Мы уселись за столик. Джо поколдовал над панелью с кнопками, раздался негромкий щелчок, и в стене бесшумно отворилась дверца. Там стоял наш завтрак. Конечно, ароматные, шипящие сосиски были только приправлены мясом. Но разве это так уж важно? Этот недостаток с лихвой восполнял глутамат натрия. Яйца - первые яйца, которые я увидел за десять долгих лет, - тоже были ароматизированы, но к этому я привык еще раньше. Еще мой отец говорил, что запах у яиц пропал со времен второй мировой войны - с тех пор, как кур стали выращивать в инкубаторах, - так что деревенских яиц мне отведать не довелось. А теперь передо мной красовалась яичница с зелеными листиками петрушки на желтках - она еще источала жар и была приготовлена из самых натуральных яиц. Просто пища богов!

– Не знаю, чего тебе больше захочется - пирога с клубничным вареньем или оладьев. Я заказал и то и другое, - сказал Джо, облизываясь.
– Между прочим, я заказывал на твою карточку: она вдвое больше моей. Может быть, хочешь меду, старина? Эрзац, но неплохой.

Раньше, на спутнике, я временами начинал побаиваться, не атрофируются ли у меня вкусовые сосочки на языке. Но тут я понял, что мои страхи были напрасны.

– А где твой кислородный ранец?
– спросил Джо.

– А что, я его обязан носить?

– Вообще-то нет. Но лучше делать, как все. Я вижу, ты вообще пока не очень приспособился. Уж очень многое тебе не нравится. Смотри, привыкай поскорее.

– Зачем?
– зло спросил я.

– Как зачем? Иначе тебя поставят на фобоучет.

Все удовольствие от завтрака было испорчено. Мне словно сунули за шиворот сосульку.

– А что это за фобоучет?

– На эту тему мне с тобой говорить не велено.
– Джо опустил глаза.

– Но ты уже начал.

– Ну, ладно, - со вздохом согласился Джо.
– Будем говорить начистоту. Я сам фоб.

– Так что же это такое? Что, у тебя припадки бывают?

Он обиженно взглянул на меня.

– Восемьдесят процентов американцев - точнее, восемьдесят один и две десятых процента. Ничего постыдного в этом нет. Разных фобий сейчас сотни две. Собакофобия, кошкофобия, наукофобия, клаустрофобия, дверефобия, агорафобия...

– А можно узнать, какая у тебя?

– Погоди, дай кончить. Экскрефобия, планктонофобия, огнефобия, сексофобия, амбулафобия, рыбофобия...

– Я уже все понял!

– Так вот, из-за всех этих фобий пришлось организовать Институт фобофобической панофобии. Ты идешь туда, тебя обследуют, назначают лечение и ставят на фобоучет. То есть дают испытательный срок.

– Ясно. Но скажи на милость, старина, у тебя-то какая фобия? усмехнулся я. Джо покраснел, но взял себя в руки.

– У меня очень хитрая фобия, такая бывает только у интеллигентов. У меня фобофобия.

На его лице было написано глубокое страдание.

– Большей частью человек начинает с какой-то одной крохотной фобии, а потом понемногу превращается в панофоба - всего боится. Это общая тенденция. А вот фобофобы боятся не чего-нибудь определенного - они выше этого. Самая высшая форма фобии - боязнь боязни, это совершенно абстрактное понятие. Не каждому такое дается.

И тут я заметил, что вилка дрожит в его руке. Вид у него был жалкий. Он поднял голову - в глазах у него стояли слезы. Это было так не похоже на Джо...

– Давление среды, - пробормотал он.
– Люди сигают из окон по десять человек в день. На всех новых зданиях пришлось над первым этажом ставить предохранительные сети для самоубийц.

– Да ну?
– удивился я.

– От рек отказались отчасти и потому, что в них легко утопиться. Ну и, конечно, после Великой Зеленой Чумы 1983 года.

– Понятно, - заметил я, радуясь, что он сменил тему.

– Ты же знаешь, какая пакость эти реки, - и чем дальше, тем грязнее. Вода в них стала такая густая, что даже не течет. В ней развелась тьма инфекций - больше четырех тысяч видов.

Мне опять вспомнилось прошлое - лунные блики на воде, бегущие по реке суда, гудки...

– И как же вы разделались с этой грязью?

– Это оказалось не так уж сложно, как только всем стало ясно, что нужны решительные меры. В Великую Зеленую Чуму за две недели сожгли пятьдесят тысяч трупов, и сантименты быстро отбросили. Все было сделано очень просто - взяли и отвели воду из притоков. Поверь, это оказалось дешевле опреснения. Но крупные реки, конечно, пересохли.

– Здорово придумано, - кивнул я.
– А куда деваются стоки? И чем пополняются океаны?

– Чем пополняются? Конечно, стоками, как и раньше. Но теперь стоки не разбавляют чистой водой, и их можно отводить по трубам. Такие трубы тянутся через всю страну. А часть стоков сначала используют для удобрения.

– Разумно, - сказал я.
– В Азии так делали испокон веку.

– Ну что ж, пойдем, старина, - вздохнул Джо.

Джо опустил мою продовольственную карточку в щель автомата, подождал, пока на ней не будет сделана нужная отметка, и повел меня к выходу.

Кто-то громко окликнул меня. Сквозь толпу ко мне продирался профессор Стэдмен - милый старый профессор биологии из Стэнфорда. Он был сперва моим кумиром, а потом - близким другом и оставался им на протяжении всех восьми лет, пока я учился на старших курсах, в аспирантуре и когда я уже преподавал сам. Именно со Стэдменом мы с горечью пришли к выводу, что наша профессия становится никому не нужной. Птиц с каждым годом оставалось все меньше. Их чириканье все реже слышалось в лесах и полях. Целый класс животного мира исчезал с лица земли. Экскурсии со студентами на лоно природы превращались в какие-то заупокойные службы. И моя прекрасная, жизнерадостная работа все больше и больше сводилась к одному лишь чтению лекций в музее с показом цветных диапозитивов...