Чтение онлайн

Завершал письмо словами, что мы непременно должны встретиться и что «по пути» в Алма-Ату он заедет в Академгородок.

И встреча эта состоялась… И это было так, как если бы мы встретились «с того света»… Потеряли мы друг друга в возрасте 21-гo года, а «нашлись» уже пожилыми людьми, в 44… Если б столкнулись случайно на улице, не узнали бы. Лишь постепенно, будто на проявляемой фотографии, начали выступать знакомые черты лица, мимика, улыбка… И вот уже будто и не было этих двадцати трех лет разлуки…

Конечно же, я поехала с ним в Алма-Ату, потом еще шесть долгих лет, пока он учился, мы встречались лишь на время зимней и весенней сессий. А между ними — сотни писем… И это было огромное счастье. Арнольд с отличием закончил истфак (хотя ему было трудно соперничать с молодыми, вновь восстанавливать в памяти иностранные языки, латынь, безумно огромные курсы исторических наук, перегруженные хронологией и цитатами). Параллельно, «для себя», он серьезно занимался социальной психологией, считая, что в настоящее время очень многое будет определяться исследованиями в этой области. И сумел завоевать такое доверие, такой авторитет, что его назначили руководителем социологической лаборатории на Джезказганском горно-обогатительном комбинате. План социального развития этого комбината, который разрабатывался непосредственно Арнольдом, был отмечен дипломом на ВДНХ.

Новосибирск. 1974 г.

В декабре 1974 года Арнольд приехал ко мне. Дочка его уже училась в институте и собиралась замуж, и он мог быть за нее спокоен. Позднее она приехала к нам погостить. Мы познакомились с нею и прониклись друг к другу симпатией (она поняла отца и не осудила его за развод с матерью). Славно было видеть, как Неллочка и моя Иринка быстро сдружились (а самым большим горем нашим осталось одно — то, что у нас с ним нет сына, нашего сына…). Моя мама тоже очень быстро приняла Арнольда в свое сердце (папа не дожил до этого дня).

Были трудности с пропиской, были трудности с работой. Но все же он в конце концов поступил работать в НИИ труда, где занимался проблемами интересующей его социологии. Сначала на ставке младшего научного сотрудника (это в 50 лет), но уже через год его выдвинули руководителем отдела социологических исследований.

С какой жадностью он окунулся в работу! И не только в своем институте развернул обширные исследования, разработки, готов был дневать и ночевать на своих объектах. Не пропускал ни одной конференции, семинара, дискуссии по интересующим его проблемам и в Академгородке, и в Новосибирске. Находил время, чтобы следить за всеми новинками в области социальной психологии. И при этом еще умудрялся читать всё интересное в художественной литературе, даже выступал иногда на заседаниях моего клуба книголюбов в Доме ученых. Не пропускали мы с ним ни одного значительного спектакля, концерта. Находили время и для общения с природой. Хоть на полчаса, перед сном, но выходили, чтоб побродить по заснеженным улочкам и тропинкам, посмотреть на звезды. А когда наступали теплые дни и до глубокой осени, Арнольд буквально изыскивал каждую минуту, каждый час, чтобы побывать в лесу, на берегу реки. Это было у него как неутолимая жажда. Проведя столько лет в степях Казахстана, он истосковался по зелени, по деревьям, по птичьим голосам. Не мог налюбоваться соснами — их стройностью, их мужеством. У него были «любимицы» — подойдет, обнимет ствол и, запрокинув голову, долго любуется шумящей вершиной! А уж когда наступала грибная пора, то он становился сам не свой. Заранее тщательно вычерчивал на местной карте маршруты, готовил корзины, «амуницию» и ранним утром уходил за много километров от городка, проводя в лесу весь день. Приходил измученный до предела, но счастливый, как большой ребенок. Иногда ходила в такие походы с ним и я, но мне было трудновато: его так затягивал лес, так стремился он все дальше и дальше, что жаль было сдерживать его. Но зато я видела, как светился он, как радовался каждой красивой опушке, встреченному зайцу, лосю. А каждый гриб воспринимал как произведение искусства и долго любовался им, жалея срезать.

Несмотря на все пережитое, он стал мягче, шире душой, раскрытым для чувств и мечтаний, сохранил способность радоваться всем проявлениям жизни. И жил так жадно, так насыщенно, будто спешил — успеть, успеть!.. А оставалось ему жить всего семь лет… У него еще такие планы были!.. Сколько он задумал… Но многое и успел. Сдал кандидатский минимум и написал диссертацию. Организовал в Новосибирске Социологическую Ассоциацию, писал статьи и печатался. Был приглашен на Всесоюзный съезд психологов и выступал там с докладом. Неуемное стремление его больше увидеть, узнать, осмыслить сказалось и на том, сколько мы с ним путешествовали. Хоть материально у нас были весьма ограниченные возможности, но все же каждый отпуск мы непременно ехали с ним куда-нибудь в неизвестные нам края. И жили, подчас не имея никаких удобств, но так интересно было бродить с ним, радоваться открытиям, слушать его рассказы об истории данного края или города (казалось, он знал все). В некоторых местах мы пробыли всего 2–3 суток, но каждое запечатлелось, как неповторимое: Арнольд умел увидеть то, мимо чего я прошла бы не заметив. Даже простое перечисление того, что я увидела за эти семь лет жизни вместе с ним, удивляет меня сейчас: Алма-Ата, Киев, Орджоникидзе, Нальчик, Тбилиси, Ленинград, Москва, Бийск, Алтай (Турочак, Белокуриха, Катунь, Телецкое озеро), Томск, Ужгород, Мукачево, Львов, Рига. А в последнее наше лето 1982 года ездили мы с ним по «Золотому кольцу». Были во Владимире, Загорске, Суздале, Юрьеве-Польском, Александрове. И это была такая поездка, по которой, как мы поняли, всю жизнь тосковала душа. Мы прикоснулись к истории, прониклись ею. Какая отрада была в том, чтобы отстоять в Успенском соборе утреннюю службу! Какой простор открывался отсюда, со ступеней Владимирского собора! В Загорске вечерами мы часами слушали перезвон колоколов Троице-Сергиевой лавры. А из окон Духовной Академии в это время доносились звуки мужского хора — торжественно-печального, и невольно слезы выступали на глазах.

Эта встреча с Русью, эти впечатления были самыми сильными из всех предшествующих путешествий. У меня никогда не было дорогих украшений, драгоценностей. Но когда я начинаю перебирать в памяти все увиденное, все перечувствованное за эти недолгие семь лет, проведенных рядом с Арнольдом, у меня появляется ощущение, что я перебираю ожерелье из драгоценных камней. Каждый камушек можно разглядывать до бесконечности, поворачивая его все новыми гранями. И каждый из них мерцает внутренним светом — это его свет, его присутствие заставляет светиться эти воспоминания. Без него мое «ожерелье» было бы тусклым.

Последняя фотография Н.В.Соболевой. 1986 г.

По возвращении домой Арнольд полностью переключился на дела диссертационные: уже рассылались авторефераты, в декабре должна была состояться защита.

Но очень скоро он заболел.

С августа лежал в больнице, перенес три операции. 6-го ноября 1982 года Арнольд скончался.

Погубила его почка, та, которая омертвела в результате зверских побоев после его побега в 1945 году.

Сколько замыслов его осталось нереализованными… Сколько же мог он сделать, создать, открыть, если б не сломали его жизнь…

Арнольд Бернштам не просто умер — его убили.

Прилагаю тетрадь — из рассказанного Арнольдом. К сожалению, так мало я сумела записать с его слов…

Пятнадцатое ноября 1944-го года, день нашего (предполагаемого) отъезда из Новосибирска в Ленинград. Устроил тебя на чемоданах, в стороне от вокзальной суеты, в каком-то служебном подъезде, чтоб не мерзла на ветру. Ты все сердилась, что не хочу надевать шапку — снег, ветер, — а я смеялся: «При моей шевелюре она ни к чему!». Так и ушел, оставив шапку у тебя на коленях. (Ох, и пожалел потом о ней, когда в тридцатиградусный мороз мою бритую голову прикрывал казенный ватный треух…).

Вышел на перрон и, помню, поразился мысли, что вот эти рельсы — реальная связь, нить, которая тянется до самого Ленинграда. Значит, мы почти дома! Несколько суток пути, и мы ступим на перрон ленинградского вокзала! И так это было невероятно, что, наверное, улыбался.

Полз мимо товарный состав. Пока пережидал его, подошли двое в штатском, встали рядом. Хотел обойти товарняк с конца, но слышу:

— Минуточку… Разрешите ваши документы.

Все внутри оцепенело. Сразу понял — это конец…

Посмотрели паспорт, военный билет, реэвакуационный талон.

— Вам придется пройти с нами.

— Но у меня через час отходит поезд… Жена ждет на вокзале…

— Не волнуйтесь, успеете. Это недалеко.

Повели через вокзальную площадь. Подумал: хорошо, что ты сидишь в подъезде, не видишь меня, а то испугалась бы…

Шли вдоль палисадников и домишек привокзального района. Почему-то пристально вглядывался в каждый дом, в каждое окно, будто надо запомнить все вокруг… Сопровождающий, что постарше, заметил как смотрю, заговорил о своеобразии деревянной архитектуры Сибири, я ответил, и завязалась вполне интеллигентная беседа. Даже о чем-то поспорили. И одновременно в голове лихорадочно: это все. На сколько лет уводят? Как Нина? Успеет ли уехать? Хорошо, что все ее документы при ней. Но поедет ли она, если не дождется меня?

Вглядывался в прохожих, надеялся встретить кого-либо из знакомых, дать знак, предупредить, что арестован. Но все чужие лица. И вдруг — знакомый! Сослуживец Клары Борисовны. Напряженно гляжу на него, показываю глазами на спутников справа и слева… Но он поспешно проходит мимо наклонив голову. Хотя и узнал меня.

Конвоиры что-то уловили и свернули с людной улицы в переулок. Через несколько минут вышли прямо к зданию КГБ, на Коммунистической.

В проходной уже готов пропуск.

Небольшой кабинет. Письменный стол, стулья, кожаный диван — все, как рассказывала ты. Может быть, это даже тот же самый кабинет?