Чтение онлайн

Клон Леточкиной мамаши скрывается за дверью Французова подъезда, а я остаюсь в «жигуле» нести почетную вахту. Теперь мое безмозглое занятие обретает смысл.

Время тащится, точно ползет на карачках. Долдонит дешевые песенки радио, отчего мое серое вещество постепенно обращается в мякиш. Проходит час, начинается второй… а вот и Лариса. Или ее двойник. Деловито направляется к небольшой изящной «киа» и отчаливает. Пускаюсь следом за ней.

Машинка цвета весенней зелени катится беззаботно, как играющий жеребенок. Рулит водительша рисково, на грани фола. Оказавшись у дома, в котором проживает Лариса, она закатывает машину в подземный гараж и скрывается в недрах здания. А я, отложив обмозговывание неожиданной головоломки на потом, еду к Анне.

Только теперь замечаю, как первозданно сияет омытое дождем вечернее небо и сладострастно пахнет трава. И мне кажется, что он никогда не кончится – долгий день, полный нежности и любви…

Домой добираюсь к десяти часам, а медовый вечер все длится, не собираясь перетекать в ночь. Расслабленно хаваю приготовленный Сероглазкой ужин и за кружкой пива обдумываю ситуацию. И кажется она мне дикой до опупения. Что может связывать сорокапятилетнюю пианистку Ларису и тридцатилетнего бандита Француза?

Ого, в какие дебри сворачивает мое расследование!

25 июня. Понедельник. С восьми утра стерегу Француза у подъезда его дома. В полдесятого появляется. На нем уже другой костюм – опять же светлый, но чуть с зеленцой. Ни дать ни взять голливудская кинозвезда, собравшаяся на съемки очередного блокбастера. Он усаживается в золотистый «фольк» и уматывает.

Для верности повременив, поднимаюсь на третий этаж и звоню в его квартиру. Наивно даже предполагать, что дверь отворится и на пороге, как в конце романтической сказки, возникнет Лета. Впрочем, почему бы и нет? А вдруг и впрямь скрипачка живет с «очаровательным кавалером» Французом, прячась у него от домогательств Клыка, а Лариса тайком навещает дочурку? Версия ни с чем не сообразная, но всякое в жизни бывает.

Слышно, как звонок прокатывается по квартире, забираясь во все ее уголки. Давлю на кнопочку еще и еще, пока не убеждаюсь: нет, не появится передо мной девочка с родинкой на правой щеке, как Ассоль, дождавшаяся своего капитана Грэя.

Проделываю то же самое с кнопочкой у соседней двери. Мне везет: после довольно долгого молчания слышу шаркающие шаги, предвещающие появление согнутой, почти горбатой бабули лет восьмидесяти с гаком. Но ее подслеповатые глазки на морщинистом лице – такое принято сравнивать с печеным яблоком – глядят востренько, а грива седых волос топорщится во все стороны, как у молодой. Лихая старуха. В наше время отворять незнакомым людям рискуют самые отчаянные. Может, она таким образом хочет чужими руками покончить счеты с опостылевшей жизнью?

– Я из милиции, бабушка.

– Документ покажьте.

Подношу к ее носу удостоверение – махровую липу, смастаченную рыночными умельцами.

– Что, бабуля, можете сказать про своего соседа?

– Парень как парень. Из себя видный, здоровый, вроде тебя, и, видать, богатый, на дорогой машине ездит. Натворил чего?

– Один живет?

– Да будто один. Тихий. Только вот, охальник, музыку до ночи крутит. В стенку постучим, он и угомонится.

– А гости у него бывают?

– А как же, ходит дамочка.

– Молоденькая?

– Для меня, милый, сейчас все молоденькие, кому меньше восьми десятков. Мне восемьдесят семь стукнуло. А эта дамочка лет сорока. Может, я и ошибаюсь. Сейчас не разберешь, сколько кому, все накрашенные, в штанах. Вчера была. Или позавчера. Путаться я в днях стала. Сегодня какой?

– Понедельник, бабушка.

– Значит, вчера. В воскресенье. Рубашечка на ней была легонькая, желтоватенькая. Брючки того же цвета, но потемнее. На ногах туфельки коричневатые, в рыжину. Я с балкона видала.

Усмехаюсь. Из ста мужиков девяносто девять на прикид Ларисы не обратили бы ровно никакого внимания, разве что запомнили цветовую гамму, а восьмидесятисемилетняя старуха каждую мелочь заприметила.

– На автомобиле она приезжала, – припоминает бабка.

– Что за машина, не углядели? – спрашиваю на всякий случай.

– Как называется, не скажу, не разбираюсь. Маленькая, а цвет зеленый.

Теперь уже я не сомневаюсь: Лариса наведывалась к Французу. Но зачем?

27 июня. Среда. За одну ниточку потянул – вытянул связь Француза и Ларисы. Пора тянуть за вторую. Авось и размотаю Катушку.

В скудно освещенном, астматически гудящем и опасно раскачивающемся лифте поднимаюсь на девятый этаж штампованной блочной коробки и оказываюсь перед железной дверью с номерами квартир на беленьких круглешках.

На улице жар и блеск, а здесь полумгла и безмолвие. Нажимаю кнопочку звонка, расположившуюся под соответствующим номером. При этом кажется, что возвращаюсь домой: в моем жилище точно такая же дверь, даже круглешочки похожи.

Спустя какое-то время раздается неторопливое шлепанье ног, стариковский голос спрашивает грубо и встревоженно:

– Кто там?

– Из милиции. По поводу убийства… Помните?

Помедлив, он отворяет – кряжистый белобородый старикан в клетчатой рубахе и неописуемо древних шароварах. Тот самый, что на тусовке горланил про старого дожа и молодую догарессу. Тогда он выглядел куда импозантнее.

Недоверчиво меня оглядывает.

– Чтой-то я вас не припомню. С чем пожаловали?

Я виновато опускаю глазки.

– Подозревали мы вас несправедливо. Вот, явился… от лица своих товарищей. Просим извинить и зла не держать. – Достаю из пакета бутылку водки.

– Давно бы так, – загорается старикан. – Проходи.

Длинный – на четыре квартиры – тускло освещенный коридор, точная копия моего. Квартирка деда вторая слева. Топаем на кухню. Старичина хлопочет, выставляя на стол жратву. Я наливаю водку в граненые стаканы. Между делом общаемся.

– Ишь ты, – удивляется он, – теперь что, манера у вас такая, извиняться перед невинными людьми, на которых зазря напраслину возвели?

– А как же. Реформа, дед. Приближаемся к мировому уровню.

– Ну, – умело подхватывает старикан, – за это и выпьем. Чтобы уровень – выше мирового.

Опрокидываем по первой, с аппетитом закусываем немудреным харчем. Уважительно разглядываю развешанные по стенам пейзажики.

– Картины, небось, вашего производства?

– Это так, мелочь, – надувается от гордости труженик кисти. – Этюдики. Кое-что недурное собрано в мастерской. А так мои работы и в нашей картинной галерее имеются, и в частных собраниях. Я ведь, брат, с малолетства живописью занимаюсь. В свое время всю страну изъездил. И на стройках бывал, и на Крайнем Севере. Помотался вволю. Тогда мои картины гремели. Ни одна выставка без них не обходилась. С первым секретарем обкома за ручку здоровкался. Я и сейчас творчество не забросил. Конечно, время нынче не то, но живу неплохо, грех жаловаться. На хлеб хватает. И на масло с икорочкой.