Чтение онлайн

– Наверное, и личная жизнь у вас была увлекательной?

– Видишь, – старик, кряхтя, поворачивается, указывает корявым пальцем на одну из картинок. – Дом. Самый что ни на есть обыкновенный, деревянный, изба, можно сказать. Правда, в центре города. Да эту халупу уж лет пять как снесли. Теперь здесь хоромы для «новых русских», ресторан, казино и все такое прочее. Так вот. В этой самой избенке я по молодости обитал – с женой и дочкой – неполных три года. Потом дверью хлопнул и…

– Характерами не сошлись?

– Нет, брат, вклепался в знойную дамочку и улетел на крыльях любви. Я – художник, натура пылкая, влюбчивая. Баб у меня было… Раньше записывал в тетрадочку, как Александр Сергеич, а потом и со счета сбился. – Старик хихикает, брызгая слюной и показывая корешки почернелых зубов. – Я ведь больше ни разу не женился. Не. Сколько раз пытались в загс затащить, не дался. Дудки! Художник должен быть свободным. – Он наклоняется ко мне и доверительно сообщает: – У меня и сейчас баба есть. Мне семьдесят пять, а ей тридцать семь. В кровати я сладкий.

Его выцветшие слезящиеся глазки сияют.

– А с женой вашей и дочкой что потом случилось?

Он не сразу врубается, погруженный в приятные воспоминания.

– С ними-то… Алименты высылал исправно. А как там у них, меня мало заботило. Знаю только, что бывшая моя замуж по новой не вышла. А дочка ее… и моя то есть, выросла, нагуляла невесть от кого ребенка, потом связалась с каким-то хмырем, а свою дочку, внучку мою, Катьку, отдала в приют… в детский дом, если правильнее. Да ты чего не пьешь, парень?

Вливаем в себя по второй.

– Как же Катя у вас-то оказалась?

– А так. Достигла совершеннолетия, ее из детдома и вышибли. Дескать, взрослая, пора и честь знать. Сунулась к мамочке – опа! – от ворот поворот. Не надобна. Оно и понятно, сами втроем в однокомнатной квартирке ютятся: мамаша, хахаль ее и бабка (бывшая моя супружница). Куда еще четвертого? И вот как-то в прошлом году, летом, возвращаюсь из мастерской, а она, Катька, стоит возле лифта, меня дожидается… С чемоданчиком… – расчувствовавшись, старый хрен шмыгает носом. – Как было ее не взять? Тем более что от нее одна польза. Порядок в доме навела. Славная девка. Одна беда – на мужиков падкая. В прошлом году закрутила с молодчиком – пробу ставить негде. Зек. Я уж бояться начал, что он меня ограбит или, того хуже, жизни решит. И твердо ей сказал: иди со своим кадром куда хочешь. Ушла, месяца два пропадала и вернулась. Не знаю уж, куда зек девался, сел, должно быть. Туда ему и дорога. Зато явился этот… убиенный. Получилось, что я их и свел – парень-то пришел мои работы поглядеть. Меценатом собирался стать, вторым Третьяковым. Тут она его и увидала. И разом втрескалась. Вся в меня. Уж как она по нему сохла, дуреха. Конечно, он был ей не пара. Теперь третьего откопала.

– Да ну? – изображаю я праздное любопытство и весь, от макушки до пят, превращаюсь в слух.

– Кто такой, не говорит. Но каждую субботу с утречка исчезает, а вечером в воскресенье вертается домой. Как бы чего не учудила. Беда с ней.

– С утречка – это как? Часов в девять?

Будь старикан потрезвее, обязательно бы насторожился, услыхав такой вопрос, но теперь ему море по колено.

– Ты что, – пьяно машет он рукой. – В семь уже уносится.

– Выходит, хахаль ее далеко живет?

– Чего не ведаю, того… Погоди-погоди, как-то Катька обмолвилась, что на пригородный автобус опаздывает. Разлюбезный ее, стало быть, из района, не иначе…

Старик еще что-то гундосит, но я скоренько от него отделываюсь. На прощание он протягивает дрожащую руку художника-передвижника. Небрежно похлопав его по еще крепкому плечу, сматываю удочки.

7 июля. Суббота. С половины восьмого утра поджидаю Катушку, припарковав «жигуль» возле автовокзала. Давно уже рассвело. Призрачной дымкой стелется по земле туман. Сбившись в стадо, подремывают автобусы. Время от времени какой-нибудь из них подруливает к стоянке, загружается пассажирами и отчаливает. Жую попкорн, позевываю и наблюдаю. На душе муторно, неспокойно, как бывает перед дальней дорогой.

Она появляется, горя, как фонарик, алой ветровочкой, и влезает в автобусную утробу. Выпустив облачко, неказистый представитель общественного транспорта отправляется в путь. Я трогаюсь за ним. Застоявшийся «жигуль» бежит резво, а я правлю вожжами-рулем, то придерживаю, то пускаю вскачь. Мимо в хорошем темпе проносятся город, пригород, открывается полевой и лесной простор. Ветерок холодит лицо. В башке ни единой мыслишки, даже самой завалящей. Хочется только ехать и ехать без передышки – до горизонта, за горизонт…

Так пролетает с полчаса. На очередной остановке Катушка выбирается из автобуса и движется в сторону маленькой деревеньки под названием Яблоневое. И я уже догадываюсь, каков конечный пункт ее путешествия.

И точно. Курьерша Клыка пропадает в дверях трехэтажного кирпичного особнячка (таких здесь около десятка – «новорусских» виллочек со всякими архитектурными излишествами). Не поворачивая головы в сторону коттеджа, с каменным лицом проезжаю мимо и двигаюсь по пыльной улочке мимо дач, огородов, садов. В конце улочки торможу, отваливаюсь на спинку сиденья и застываю с улыбкой счастливого идиота.

Катька-Катушка привела меня к коттеджу Француза!

Во мне вскипает неугомонный охотничий азарт. Чувствую себя как идущая по следу зверушки борзая, ноздри которой сладко щекочет запах близкой добычи. Можно разворачивать «жигуль» и с обнадеживающим результатом возвращаться назад. Но торопиться мне вроде некуда. Качу по направлению к лесу, въезжаю в него, петляя между стволами, стреноживаю машинку и выхожу поклониться матушке-природе.

Кругом молчаливые деревья, раздумывающие о чем-то под неспешную смену солнца и тени. Тишина. Только звонко колотится очумелый дятел. Среди долговязых сосен сияют стволики берез. Со сверхзвуковой скоростью, шурша травой, проносится белка. Мысли в башке философские, о бренности бытия. Ложусь на траву и лечу глазами в густеющую синеву, окаймленную кронами еле заметно покачивающихся сосен. Вот так бы лежать, не вставая, оставшиеся летние дни, а осенью истлеть, завернувшись в опавшую листву…

Но пора возвращаться к суете сует. Усевшись за руль, врубаю радио, и на меня обрушивается засахаренная попса, обильно сдобренная политическим дерьмом. Гоню в город. Утро только разгорается, чтобы вскоре обернуться отменным июльским деньком. Впереди масса времени и дел. А вечером – Анна…

Какому угрюмому безнадежному болвану могло взбрести в котелок, что счастья не существует?!

Еще в самом начале нашей любви Анна сказала, что летом мы обезумеем окончательно. И вот оно воцарилось, это шальное лето, неразбериха жары и дождей. Анна загорела, помолодела, стала еще красивее. Урвав часок-другой, как ошпаренный, лечу к ней, и солнце расплавляет нас, обращая в два сгустка желания. Редкая теперь близость с женой пресна и буднична. Как сказал бы старинный восточный поэт, мы с Анной лакомимся шербетом, а Сероглазке достаются крошки с нашего стола.

Но, то ли оттого, что чувствую себя предателем и скотиной по отношению к своей маленькой жене, то ли от острой жалости к ней, люблю ее сильнее, чем прежде. Никогда еще она не казалась мне такой слабенькой, нуждающейся в защите.

Почему я не могу любить и ту, и другую! Никто в целом свете не заставит меня выбрать между ними, это выше моих сил. Если б можно было иметь двух жен!..

8 июля. Воскресенье. Покупаем часики Сероглазке.

День пасмурный и нежаркий. Налетающий порывами ветер подстегивает неповоротливые тучи, метет пыль. Забредаем в часовой магазин. Сероглазка тут же принимается рыскать глазами по магически поблескивающим механизмам со стрелками и без стрелок.