Чтение онлайн

— Сейчас распутица. Почты не будет еще месяц, если не больше. Это произвол,— отвечал Арсланидзе. Спокойствие плохо удавалось ему. Голос звенел все больше.

— Дискуссию разводить нечего,— стоял на своем Крутов.— Я сказал — и точка.

— Тогда я требую разрешить мне выезд в Атарен с первым катером.

— Нельзя. Промывка на носу. Я что, с французского короля буду за бульдозеры спрашивать?

В трубке щелкнуло, и она умолкла.

Царикова попыталась утешить инженера, примирительно сверкнула золотым зубом.

— Плюньте вы на всю эту историю. Охота вам, Георгий Асланович, ссориться с Крутовым. В крайнем случае, откроется навигация, напишете письмо. Ничего за месяц не изменится.

Молча, не попрощавшись, Арсланидзе повернулся и вышел.

3

Однажды одолев болезнь, молодое тело быстро наливалось силой. Уже на третий день Шатров спустил ноги на пол, сунул их в шлепанцы и, придерживаясь за спинку кровати, обросший волосами, худой, в длиннополом сером халате, сделал несколько шагов, но поторопился сесть, чувствуя, как дрожат и подгибаются ноги. Голова закружилась.

— Хорош! — послышался сзади звучный голос. Радостно улыбаясь, протянув вперед обе руки, от двери шел Арсланидзе, смуглолицый, жизнерадостный, завидно пышущий здоровьем. Сахарно-белые зубы так и сверкали под черными усиками,—Хорош. Оброс, как козел. Ну да это пустяки. Главное — одолел костлявую. А всю сбрую, бритвенный прибор я тебе сегодня же доставлю. Здравствуй, Алеша, дорогой!

Друзья обнялись и расцеловались.

— Приказано тебя не волновать,— оживленно про-

должал Арсланидзе,— так ты уж сделай милость, дружище, лежи, молчи, а я буду за двоих ораторствовать. В первых строках: апартаменты твои в полном порядке. Шефствует над ними Марфа Никаноровна, женщина серьезная, положительная, не нам с тобой чета. Приходит, протапливает печку, уборочку делает. Словом — ажур. На участке все твоим здоровьем интересуются, впору ежедневный бюллетень вывешивать. Целое паломничество открылось — ходоки косяками идут. Что еще? Весна, брат, близко. Рукой подать. Скоро начнем пахать на бульдозерах. И тебе один промывочный прибор строится. Верховая вода по льду пошла. Сиротка последним рейсом из Атарена приплыл, почту привез. Вода — до подножек. Теперь — всё. Пока Кедровка не вскроется, будем сидеть, как зайцы деда Мазая, на своем острове. С почтой и нам по письмишку пришло. Держи.

Весело рассказывая, посмеиваясь, Арсланидзе в тоже время пытливо вглядывался в выражение лица Шатрова. Под прикрытием напряженно-игривого тона таилась тревога— несмотря на запрет врача, Георгий сообщил главное для Алексея: квартира пуста, Зоя не вернулась; Алексей будет отныне начальником не участка, а промывочного прибора. Но Шатров то ли не понял значения этих событий, то ли хорошо владел собой. На его лице не отразилось волнения. Он повертел в руках конверт. Знакомые аккуратно выписанные буквы низались красивой цепочкой.

— Это от отца. Я вечером прочту,— сказал Шатров, пряча письмо под подушку.— Попрошу тебя, Георгий, отправь ему телеграфом пятьсот рублей из моей зарплаты. Я не успел за прошлый месяц перевести. А тебе кто пишет?

— Мой однокашник по институту—Голосков. Механик по профессии, юморист по призванию. Вот слушай,-^ продолжал Арсланидзе, вытаскивая смятое письмо.— «Спешу уведомить тебя, дорогой друг, что после твоего отъезда из нашего населенного пункта в нем, по данным статистики, не осталось ни одного бездельника, а содержание озона в атмосфере значительно повысилось. Судя по твоим последним письмам, ты продолжаешь подвизаться в области бульдозероведения, хотя никогда не мог отличить болт от гайки. Я не виню тебя, а просто констатирую факт, ибо знаю, что пределом твоих возможностей служения обществу является добросовестное пропускание кислорода через свой организм с последующим выдыханием углекислоты. Однако я не могу не поражаться недальновидности твоего начальства, доверяющего тебе материальные ценности, превышающие по стоимости трехразовое питание в нашей институтской столовой. Твое прошлое не дает оснований для подобной доверчивости. Преступной, я бы сказал, доверчивости. Достаточно сказать, что ты до сих пор не погасил свою задолженность в размере сорока копеек, занятых у меня на бритье под честное слово еще на первом курсе. Впрочем, твое поведение легко объяснимо, если вспомнить, что даже среди наиболее безнадежных питомцев нашей общей альма матер, щедро одаренных от природы всеми мыслимыми гнусными пороками, ты уже тогда выделялся своей черной неблагодарностью». Нет, каков злодей, а? — засмеялся Арсланидзе, щелкнув по письму.— Как он меня пушит! Но слушай дальше. «Если выяснится, что у тебя полностью отсутствуют мозговые функции, разрешаю тебе сослаться на знакомство со мной как единственное доказательство того, что тебя еще преждевременно водворять в приют для шизофреников. Но довольно о тебе. Два слова обо мне. Вчера я убыл в длительную командировку. Пишу в вагоне. На вокзале меня провожало все население нашего города без изъятия. Жители обоего пола без различия возраста, социального положения и профсоюзной принадлежности дружно скандировали, осыпая вагон использованными перронными билетами: «Возвращайтесь поскорее, наш любимый Голосков!» Ну, дальше тут насчет дизелей... Как тебе его сочинение?

Шатров принужденно улыбнулся. Он почти не слушал. В голове настойчиво билось одно: «Значит, Зои нет, ушла окончательно. Снят с работы. Крутов одолел». На подвижном лице Арсланидзе улыбка тоже погасла. Он чутко уловил перемену настроения своего друга. Шатров нуждался не в шутках, а в серьезном разговоре.

— Не хотелось мне сегодня об этом говорить,— сказал Арсланидзе, придвигаясь со своей табуреткой ближе к кровати,— ты еще на ногах не стоишь, но нужно. Борьба продолжается. Пока ты хворал, я попытался отправить радиограмму райкому о наших последних событиях, о Крутове и Норкине. Но Кругов запретил Цариковой

передавать радиограмму. И в Атарен не отпускает. Придется с первым катером обо всем написать. А ты не горюй, голову выше! Борьба продолжается. Решение партсобрания — это, Алеша, еще не все.

— Какая там борьба! — горько сказал Шатров. Он лежал на спине, уставившись в потолок. Широкие брови, ставшие особенно заметными на побледневшем лице, сошлись вместе.— Неужели ты не понимаешь, Георгий, что теперь любые мои слова будут истолкованы как проявление ревности неудачника, у которого отбили жену. Крутов без труда сведет все к личной мести ему. И попробуй докажи, что он не прав!

Арсланидзе не нашелся сразу что возразить. Получилась тяжелая пауза. Нарушилась она топотом многих ног, шарканьем о половик при входе. В дверях показались Смоленский и Сиротка. За ними возвышалась атлетическая фигура Тараса Недели.

4

Прошла еще неделя, и Нина Черепахина выписала Шатрова из больницы. Он был еще очень слаб, большую часть дня проводил в постели, но уже мог ходить по палате, не держась за спинки кроватей. У старушки сиделки Алексей попросил зеркальце, долго рассматривал себя в нем, поворачиваясь во все стороны. «Острижен под машинку, желтый как лимон, худой... Вон как скулы выперло! И щеки ввалились... Да, если б не Нина,— чего доброго, отдал бы концы...»

Прощаясь с врачом, Алексей взял ее руку в свои ладони и с глубоким чувством тихо сказал:

— Ваш вечный, неоплатный должник, Нина Александровна! Вы вернули меня к жизни. Мечтаю когда-нибудь сделать для вас хоть сотую долю того хорошего, что сделали для меня вы.

Склонив голову набок, Нина внимательно выслушала Шатрова. Серые большие глаза в длинных ресницах серьезно смотрели на него. Белая шапочка-пирожок, на- С детая набекрень, косо перечеркивала высокий лоб девушки, закрывая одну бровь. Тонкие золотистые волосы волнами спадали на плечи.

— Очень рада, что помогла вам,— просто ответила Нина.

С помощью Арсланидзе Шатров вышел на крыльцо, у которого стояли сани с лошадью, и, пораженный, замер на месте. Все звуки, запахи, краски бушующей весны разом опрокинулись на него. Колебался над темной тайгой воздух. Необъятно раздвинулся синий полог неба без единого облачка. Море света слепило глаза. Запахи оттаявшей земли, снеговой воды, горьковатого дыма с силой ударили в нос. Необыкновенно ясно доносились отовсюду рычание моторов, перестук топоров, свистки экскаваторов. У Шатрова закружилась голова, он крепче оперся на плечо Арсланидзе.

Дома Шатрова встретила Марфа Никаноровна. Не обращая внимания на его протесты, уложила инженера в постель, напоила чаем с мятой и по самую шею укутала ватным одеялом. Арсланидзе только посмеивался, делая вид, будто не замечает умоляющих знаков, которые подавал ему Шатров.

— Вот. А теперь слушай мой отчет. Молчи! — прикрикнула Марфа Никаноровна на Шатрова, хотя он уже смирился и лишь безмолвно выглядывал из-под одеяла.— За квартиру все уплачено. Белье в стирке. Топить печку и приносить еду из столовой, пока не поправишься окончательно, будет Клава Черепахина. Я с ней договорилась. А мне пора. Но я еще буду заходить. И смотри у меня, не вздумай на работу сбежать, пока врач не разрешит.