Чтение онлайн

Но не успевал Алексей укрепиться в этой мысли, как перед ним явственно вставал образ Зои, грустной, побледневшей. Разве ей легко сейчас? Может быть, она, так же как он, мечется, не находит себе места, сомневается в сделанном выборе. Что, если это был только безумный порыв, минута ослепления, и теперь Зоя раскаивается, но не решается вернуться к нему, не зная, как он ее встретит, опозоренную изменой? Глупец, тряпка! А ее хладнокровная измена, ловкие запирательства, увертки?

Изнемогая от бесконечной вереницы мыслей, Алексей прижимался лбом к холодной стене, жадно пил воду.

Под вечер являлся Арсланидзе, каждый раз с какой-нибудь новостью.

— Сегодня прочел о Василии Сергеевиче Тишкине,— возбужденно начинал Арсланидзе еще с порога.— Потрясающе. Ты читал?

— О ком?

— Дао Тишкине ж!

— Понятия не имею! А кто он такой, этот Тишкин, что за знаменитость? — устало спрашивал Алексей.

— Знаменитость, да еще какая! Представь себе, живет на Ставрополыцине, работает бондарем, колхозник.

— Послушай, Георгий, что ты мне голову морочишь?— начинал сердиться Шатров.— Ну мало ли у нас в стране колхозников, не только бондарей, а даже краснодеревцев, художников, наконец!

— Так ведь штука-то не в ремесле.

— А в чем?

— Знаешь, сколько ему лет?

— Сколько? Сто?

— Сто сорок шесть! — выпаливал Арсланидзе, наслаждаясь произведенным эффектом.

— Ну да! — недоверчиво говорил Шатров.— Хотя, кажется...

— Нет, ты только представь себе,— в полном восторге говорил Арсланидзе,— какая жизнь! Когда Наполеон со своими двенадцатью языками вступал в Россию, Вася Тишкин уже драл раков в речке, свободно плавал на спинке, пас гусей. В год восстания декабристов парня взяли в николаевскую армию. К Крымской войне он успел отбарабанить двадцать пять лет в армии, жениться, обзавестись ребятишками. Кончилось крепостное право, начал Василий Сергеевич вместе с внуками пытать счастье на своей полоске. В Польше произошло восстание, народники двинулись в деревню, Халтурин начал копить динамит, убили Александра Второго, свергли Ни-колашку, наступил Октябрь, а наш Василий Сергеевич все пахал да сеял пшеничку и ржицу. А теперь вступил в колхоз, здравствует, зарабатывает трудодни, да еще и молодежь, чего доброго, вызывает на соцсоревнование! Ну не чудо ли?

— Действительно, случай исключительный,— соглашался Шатров.

— Конечно, исключительный. Но сейчас, для нашего времени. А при коммунизме, я уверен, человек будет в среднем жить лет полтораста — двести. Обидно же! Какой-нибудь, извиняюсь за выражение, царь птиц, орел и тот, говорят, живет до двухсот лет; крокодил, слон — немногим меньше. А человек, венец мироздания, сгусток разума, подвергающий анализу все, даже собственный мозг, через шесть-семь десятков лет становится добычей могильных червей.

— При коммунизме — возможно. Но когда он будет?— задумчиво говорил Шатров, переворачиваясь на спину и подкладывая руки под голову.

— Когда? Скоро. Помнишь? «Наш паровоз летит вперед, в коммуне остановка...» — пел Арсланидзе.

— Не шути, Георгий,— строго останавливал друга Алексей. И, уже раздражаясь, продолжал: — Знаешь, меня просто злит, когда я читаю роман, в котором выводится очередной старичок-бодрячок, похлопывающий себя по пыльным голенищам и залихватски восклицающий: «А я еще в этих сапогах рассчитываю в коммунизм войти». Черт знает что такое! Какая-то нестерпимая профанация великого дела, Всемирной Надежды, за которую бьются миллионы людей на всей земле, а лучшие из них не колеблясь жертвуют жизнью.

— Ты слишком уж строг, Алеша, к писателям.

— Нет. Нельзя же, находясь в здравом уме и твердой памяти, представлять себе дело так, что в один прекрасный день жители города Энска просыпаются и узнают—• трамвай пошел бесплатно. А на стенах расклеено постановление Совета Министров СССР, что с сего числа начался коммунизм.

— У-у! Какой ты злой стал!

— Поневоле будешь зол, когда раскрываешь свежую книжку журнала, находишь в нем статью какого-нибудь маститого ученого мужа о приметах коммунизма и в сотый раз читаешь об исчезновении противоречия между городом и деревней, о стирании граней между умственным и физическим трудом и так далее. Все правильно, но ни одной своей, новой, пусть спорной мысли! Десяток цитат и апробированные рассуждения, запрессованные между ними. А по мне: нечего тебе сказать — не садись, не пиши.

— Нет, с тобой сегодня невозможно говорить,— отвечал Арсланидзе, придвигая к кровати столик с шахматами.— Это у тебя после болезни. Давай лучше сыграем. Даю тебе фору ферзя, чтоб уравнять шансы на выигрыш. Мои черные.

5

Клава сидела у окна, уронив руки на колени, уставившись невидящими глазами в книгу. Время от времени девушка смигивала набегавшие крупные слезы, и они падали на страницы, расплываясь большими пятнами. Никита Савельевич еще не вернулся с работы. Евдокия Ильинична пошла доить корову. Одна, наедине с собой, Клава переживала события вчерашнего дня.

Накануне отец пришел хмурый, долго гремел умывальником в углу, тщательно расчесывая бороду. После ужина, как только мать пошла собирать белье, Никита Савельевич подсел к дочери, пощекотал ей пальцами затылок, и Клава вдруг почувствовала себя маленькой-ма-ленькой. Она пересела к отцу на колени, ласково прильнула нежной щекой к его колючей щеке. От Никиты Савельевича шел родной, отцовский, с детства знакомый запах табака, машинного масла и железа.

— Ну, дочка, что будем делать?

— С чем, папа? — притворилась непонимающей Клава, а у самой упало сердце. Она давно догадывалась, что отец хочет объясниться с нею.

— Неладно получается,— раздумчиво сказал Никита Савельевич, словно размышляя вслух. Погладил усы, зорко глядя на дочь, добавил: — Тарас ходит, надеется в зятья поступить. И этот... балабон тоже тут крутится. Решать надо, дочка. Негоже играть с парнями. Но решать серьезно, на всю жизнь, вот как мы с твоей матерью решали.

Клава молча опустила голову, пряча лицо. Что она могла ответить отцу? Что любит обоих? Но так не бывает. Не может выбрать? Именно на выборе и настаивает сейчас отец. Он-то уж давно сделал его для себя, но не хочет неволить дочь, надеется на нее.

— Чем плох Тараска? — мягко заговорил снова старик, тихонько поглаживая Клаву по голове жесткой ладонью.— Добрый, работящий, простой человек. А как любит тебя, доченька! На руках готов носить. Не все время у меня сила будет. И мать стареет. Хочется свой век дожить, утешаясь на вас глядя.

— Правда, папа,— горячо вырвалось у девушки,— хороший Тарас! Тихий, душевный, скромный. Люблю я его, всем сердцем люблю. И пока нет Виктора, ни на кого бы, кажется, на свете не променяла. А придет Виктор... Он ведь тоже добрый, папа, и веселый. С ним никогда скучно не бывает. Где он только не побывал! Полсвета объездил.

— Эх, детка моя! Народ говорит: «Жизнь прожить — не поле перейти». Сегодня веселый, завтра веселый, а потом что, как горе случится? Человек в беде узнается, не в веселье. Да и надолго ли хватит этого веселья? Хорошо парню с девушкой шутить, а жена ждет от мужа не шуточек — совета, поддержки, разумного слова. Я давно, доченька, землю топчу. Хочешь меня, старика, отца своего, послушать? Тарас —верный человек. Не ошибешься в нем, не покаешься. А Виктор... Не знаю, может, и славный он парень, но, сдается, пустоват. И горько будет нам, твоим родителям, если придешь когда-нибудь обратно в слезах. Трудно такие дела поправляются!