Чтение онлайн

Над раскаленной солнцем степью установилась небывалая тишина…

Три оставшихся в живых бойца-артиллериста принесли на плащ-палатке вечером на наблюдательный пункт дивизии своего израненного командира - старшего лейтенанта Зализного. Один из них передал комиссару Саранцеву комсомольский билет командира батареи, в котором была вчетверо сложена заметка в бурых пятнах крови о подвиге четырех бронебойщиков 33-й гвардейской дивизии. Канашов доложил командующему 64-й армией о героизме, проявленном батареей Зализного. Чуйков приказал представить Зализного к званию Героя Советского Союза, а трех его отважных артиллеристов - к ордену Ленина.

К вечеру четвертого дня наступления немцы отказались, от попыток прорвать оборону дивизии Канашова и перенесли удары севернее и южнее. Левый сосед оказался более стойким, а правый не выдержал… На пятые сутки немцам удалось обойти правый фланг, канашовской дивизии, угрожая отрезать и окружить ее.

Комдив приехал в полк второго эшелона, приказал развернуть его подразделения и занять оборону фронтом на север. Надо было за ночь подготовить контратаку, но сил оставалось очень мало: один стрелковый батальон, да и тот вскоре забрал командующий для участия в контратаке на угрожаемом армии направлении. В полночь было получено распоряжение командующего 64-й армией:

«Срочно отвести дивизию за Дон для обороны на восточном берегу».

Чтобы обеспечить переправу, Канашов приказал командиру правофлангового полка вступить в огневой бой с противником и отдал распоряжение стянуть к правому флангу остальные части дивизии. Но на войне, обстановка меняется чаще, чем направление ветра. Как только части начали сниматься с позиций и следовать к переправе, прибыл офицер связи с новым приказанием: переправляться десять километров южнее, поскольку прежний мост взорван. Канашов тут же отправился с оперативной группой к месту новой переправы. Он приехал туда и установил, что там понтоны не подготовлены. Комдив, принял решение - создать круговую оборону плацдарма и переправляться через Дон на подручных средствах.

Более суток шла переправа на бочках, плотах, досках, телеграфных столбах, а также на лодках местных жителей. Немцы предприняли несколько атак, пытаясь сбросить подразделения дивизии в реку. Они вели непрерывный артиллерийский обстрел, вздымая водяные бело-зеленые гейзеры. Бомбардировщики с воем носились над рекой, обстреливали и бомбили беззащитных бойцов, но и это не могло уже остановить переправу. Возникло другое серьезное затруднение: не на чем было переправлять тяжелую артиллерию и автомашины. Канашов послал комиссара Саранцева к члену Военного совета армии, и тот объяснил всю катастрофичность создавшегося положения. Если не окажет помощи армейское командование, дивизия лишится артиллерии и транспорта и потеряет боеспособность. Саранцев вернулся с моторным полупонтоном. На нем в течение ночи была переправлена вся артиллерия, машины и остатки войск, оборонявших плацдарм.

Канашов остался доволен такими напористыми действиями комиссара.

–  Бросай комиссарить, иди ко мне заместителем, - сказал ему комдив.
– Ты же по натуре командир, а не политработник.

–  Не в этом, дело, на какой я должности. По-моему, надо делать всегда то, что в критический момент боя является главным.

–  Правильно… Голова у тебя светлая, Саранцев.

В этот день. Канашов получил письмо от семьи Русачевых. Они сообщали о том, что брат Василия Александровича прислал им из Сталинграда письмо о трагедии, постигшей его семью. При бомбежке убиты жена и дочь. Григорий Александрович записался в истребительный батальон. Он будет мстить фашистам. «Неужели падет Сталинград, неужели немцы захватят Волгу?
– спрашивала Мария Саввишна.
– У нас в городе и в госпитале только и говорит об этом народ с беспокойством».

Старый сталевар Русачев, заканчивая смену, вытирал липкий и соленый пот, стекавший из-под кепки и резавший ему глаза. Ему позвонили:

–  Зайди, Григорий Александрович, в партком, когда сдашь вахту.

В комнате секретаря шло заседание.

–  На вот читай, Григорий Александрович, решение бюро. Мы утвердили тебя комиссаром истребительного батальона рабочих завода.

Русачев достал из нагрудного кармана очки, взял в руки бумагу.

–  Выходит, без меня меня женили. А я ведь прямо скажу: после гибели бабки и дочери шибко ослаб, ноги едва меня носят. Рядовым в любое время пойду.

Секретарь парткома, мужчина высокого роста, с серыми добродушными глазами и пышной шевелюрой, покачал головой.

–  Прикидывали, решали, советовались. И вот остановились на тебе. И горе твое на учет брали. Ты же самый, старый у нас вояка. Еще в гражданскую воевал с немцами.

Русачев прокашлялся в кулак, сдвинул на лоб очки.

–  Ну, раз партия приказывает, я ее солдат. Воля партии для меня закон.

Этот разговор происходил в середине августа, а спустя еще неделю немецкие войска прорвались к городу и вышли к тракторному заводу.

После четырнадцатой атаки немецкой пехоты и танков на позиции Канашова, тяжелого ранения адъютанта, молоденького, совсем еще мальчишки, младшего лейтенанта Володи Поморцева, прибывшего к нему накануне тяжелых боев, даже железная воля комдива стала заметно сдавать. Теперь и в его приказах, отдаваемых подчиненным, появилась несвойственная ему торопливость и раздраженность в отношении командиров.

А немцы все настойчивее и настойчивее бросали в атаки новые силы. Их пикирующие бомбардировщики будто и не собирались покидать небо. Они кружились над головой каруселью, пикировали, сбрасывая на позиции дивизии, казалось, неистощимый запас бомб.

С командно-наблюдательного пункта комдива то и дело уносили раненых и убитых связистов, радистов, работников штаба, санитаров, оказывающих помощь раненым, бойцов-автоматчиков, охраняющих пункт управления дивизии. Ненадолго помогала, а по существу, затрудняла управление боем дивизии довольно частая смена командно-наблюдательного пункта, которую производил Канашов, стараясь сохранить свою волю над войсками. Над дивизией, упорно обороняющей позиции, неотвратимо надвигалась угроза… Вот-вот немцы прорвут заметно поредевшие боевые порядки войск и хлынут неудержимым потоком танков, артиллерии и пехоты к Волге. Кажется, уже нет сил сдержать их больше: настолько до предела, обескровлены и утомлены обороняющиеся. «Пусть бы приехал и сам убедился, в каком мы пекле и что осталось от дивизии», - с горечью думал Канашов о генерале. На своем командно-наблюдательном пункте он остался пока еще один цел и невредим. Его, как завороженного, миновали бомбы, снаряды, осколки и пули. Это была просто счастливая случайность, и только. Зато остальные из четырех человек его групп управления имели по два, три и более ранений, но уходить наотрез отказались в тыл, да и кем их заменить? В узком с приступками блиндаже неподалеку от комдива сидит боец-радист Дмитрий Тарута. На голове у него белая чалма из бинтов, левая рука забинтована от локтя до плеча. Левая йога в бинтах от ступни до колена. На правой ноге сапог, на левой ботинок. Черные ручейки пота бороздят его морщинистый лоб и текут от висков по щекам, Когда пот попадает в глаза, он утирает его здоровой рукой и снова устремляет воспаленные глаза на комдива. И Канашов нет-нет, а бросает на него взгляд. Тарута - единственный, кто может связать Канашова с командирами, передать его приказ. Проводная связь не действует уже давно. Непрерывные бомбежки и артиллерийский обстрел. Какие провода выдержат?

К Канашову прибыл из второго эшелона штаба дивизии его ординарец, адъютант и связной - один в грех лицах - Иван Шашин. Он тоже ранен в голову, и пилотка еле держится на чалме из бинтов. Ранена у него и правая кисть руки, но он боеспособен потому, что левша. Вид у него молодцеватый, за плечом автомат. Он протягивает комдиву сильно мятый, в крови конверт.

–  Товарищ полковник, просил передать комиссар Саранцев.

Канашов отрывает от глаз бинокль, вынимает из конверта клочок бумаги, на котором пляшущими буквами, какими обычно пишут старики, впервые овладевшие с трудом грамотой написано:

«Родной папа, больше не увидимся. Умираю, а у меня большой счет с фашистами за маму, за…» Так и не дописал Володя своего последнего желания, но оно ясно всем, кто сейчас воюет с немцами. На второй записке рукой Саранцева написано: «Михаил Алексеевич, Володя Поморцев недавно скончался. Письмо к отцу просил передать тебе. Его схоронили на берегу Волги». Канашов сел, уронив голову. Из рук выпал конверт с письмом. Может, это и было последним и самым большим переполнявшим его потрясением, надломившим его силу воли… Какой-то неведомый ему до сего страх охватил сердце, и по телу прошли холодные мурашки. «А может, и моя Наташа больше не увидит меня?»