Чтение онлайн

ЖИТОМИРСКИЙ КЛАД

Небольшой обоз, который весенним вечером приближался к Житомиру, удивил дозорных, охранявших въезд в город. Патрульные даже не поверили своим глазам: на передней подводе лежал какой-то огромный зверь, а на других громоздились тюки. За поворотом дороги зверь вдруг исчез, потом снова показался на пригорке. Пораженные патрульные — их было четверо — вскинули винтовки.

Житомир находился на главной фронтовой дороге, многое он перевидел, а от банд, рыскавших в окрестных лесах, можно было всякое ожидать.

— Стой! Кто едет? — крикнул старший дозорный.

С подводы соскочил высокий худощавый мужчина в косоворотке, перетянутой шнуром с кисточками, и пошел навстречу красноармейцам. На ходу он достал из кармана сверток в платке, не торопясь развязал узел и протянул патрульному длинный, как полотенце, мандат.

Красноармеец долго вертел бумагу в руках, сумев разобрать только слова «Волынский ревком». Он не очень-то доверял собственной грамоте, к которой впервые приобщился в Таращанском полку, и больше надеялся на досмотр странного обоза.

Огромный серый зверь, едва умещавшийся на первой подводе, холодным взглядом взирал на опушку леса и патрульных, преградивших обозу дорогу. У ног его лежал тюк, из которого выпирали углы золоченых рам. И на других подводах поверх наваленных книг лежали тюки, обернутые во что попало.

— Откуда эта тигра с рогами? — Красноармеец провел рукой по пушистой шкуре зверя, желая убедиться, что в утробе не спрятано оружие.

— Чучело зубра реквизировано в поместье Левково. — Под суровым взглядом патрульного мужчина в косоворотке несколько растерялся. Он хотел в немногих словах объяснить суть дела, но чем больше старался, все получалось непонятнее. Волнуясь, он несколько раз повторял, что везет целое богатство. Эти слова внушали патрульному тревогу: не кроется ли тут какой-то подвох.

— Прошу предъявить, — строго сказал патрульный.

Задержка сердила возчиков, чуть ли не силой снаряженных в дальнюю поездку, они ворчали:

— Может, на баб захотели поглядеть?.. Да какой от них толк: все намалеванные.

Патрульные не обратили на это никакого внимания. Они осматривали возы, и, когда потребовали раскрыть тюк, обернутый ковром, мужчина в косоворотке ворочал его так, словно там было драгоценнейшее стекло, которое может разбиться от одного неловкого движения. Однако оказалось, что в тюке лежали картины. Лучи вечернего солнца упали на спокойное лицо молодой матери. Беззащитная мадонна доверчиво смотрела на вооруженных красноармейцев, и в их глазах она была не далекой небожительницей, а обыкновенной земной женщиной, радующейся рождению ребенка. Когда ученик Леонардо да Винчи четыре столетия назад писал ее в далекой Флоренции, могла ли ему даже прийти в голову мысль о том, что его мадонне суждено будет пережить столько исторических бурь и на старой Волынской дороге явить свой ясный лик бойцам, защищающим молодую Республику Советов?!

Красноармейцы не произнесли ни одного слова.

Мужчина в косоворотке молча отодвинул мадонну, и теперь к патрульным будто из глубины веков шагнул лет пятидесяти человек с печальными глазами и задумчивым лицом. Было такое ощущение, что этот портрет вдруг ожил и незнакомец пристально всматривался в окружавших его людей. Медленно тянулись минуты, и мужчина в косоворотке переживал их как вечность. Кто же кроме него знает, что портрет великого итальянского мастера Микеланджело, сделанный, должно быть, кем-то из его друзей, лежит сейчас на возу и он именем Революции должен доставить его в Житомир?

Был май, но казалось — никто в городе не ощущает дыхания весны. Пахло дымом и порохом. Войска Щорса только освободили Житомир от петлюровцев. Транспорты, груженные военным снаряжением, растянулись на целые кварталы. По улицам проносились озабоченные верховые с приказами ревкома.

Ревкомовцы давно позабыли, что такое отдых, сон. Днем и ночью шли заседания, поступали донесения, звонили телефоны, стучали машинки, являлись посланцы из разных концов губернии. И среди первых пришли несколько интеллигентов — знатоков края, местных художников и учителей рисования. У них дело, не терпящее отлагательства.

В поместьях волынских магнатов — у Сангушек в Славуте, у графа Ильинского в Романовке, у Терещенко в Денешах хранились сокровища ценнее золота и драгоценных камней. Многие вещи из этих сокровищ не видел никто, кроме бывших хозяев, бежавших после первых раскатов революционного грома. Самая большая сокровищница была у барона де Шодуара. Некогда этот барон слыл светским львом, одним из лучших наездников, блиставшим в европейских столицах.

— Женщины, картины и лошади — вот мое кредо, — шутил при случае барон.

Француз на русской службе, он владел огромным состоянием и ждал еще большего наследства. Падение с лошади сделало его калекой. Паралич приковал барона к тележке. Именно в это время им безудержно овладела страсть коллекционера. К своему капиталу Шодуар прибавил несколько миллионов, вырученных от продажи волынских имений, и все эти богатства он обратил покупку картин. Он охотился за ними по всему миру, скупал в Риме и Петербурге, в Париже и Копенгагене. Еще не был закончен особняк в парке на окраине Житомира, который Шодуар предназначал для своей коллекции, но полотна уже висели на его стенах. Каждый день лакеи переносили барона из комнаты в комнату, и там он часами лежал на носилках, укрытый пледом. Один в огромных залах, среди радующихся и скорбящих мадонн, юношей и девушек, святых и мыслителей, наслаждаясь чувством властелина.

Эта картина ясно представилась не только бородатому, похожему на земского врача, председателю ревкома, а всем этим людям в кожанках и шинелях, перепоясанных ремнями, на которых висело оружие. Валившиеся с ног ревкомовцы, занятые мобилизацией бойцов, фуражом и хлебом, борьбой с бандами, решали теперь, как разыскать и собрать творения великих мастеров.

Поздней ночью в Волынском ревкоме родился Комитет по охране памятников искусства. И энтузиасты-комитетчики ушли из ревкома, вооруженные мандатами, свидетельствовавшими, что революция дает им самые широкие полномочия. Люди мягкие и весьма деликатные, они были неутомимы в своих поисках и неумолимы во всем, что касалось революционного долга. Они исхаживали десятки верст, сопровождая подводы, груженные старинными книгами, коллекциями из помещичьих имений, которые по приказу ревкома свозили в Дом трудолюбия на старой житомирской площади. Но еще чаще приходилось носить картины и мешки старых книг на собственных плечах.

Вокруг орудовало немало людей, надеявшихся на скорое возвращение бывших магнатов и готовых выслужиться перед бывшими хозяевами. От них исходили не только угрозы по адресу комитетчиков из Дома трудолюбия. Хитро сплеталась паутина клеветы, провокации, чтобы подбросить ЧК данные, будто комитетчики — это и есть замаскировавшиеся агенты врага, которые перепрятывают его сокровища.

«Этот участок культурного фронта революции тоже далеко не мирный, и ему нужны стойкие солдаты!» — с такой мыслью уезжал из Дома трудолюбия член Украинского правительства нарком Скрыпник. В штабелях, заполнявших все коридоры, лежали сотни тысяч ценных книг, а художественные коллекции уже были рассортированы и под надежной охраной. Прислонившись к стене, Скрыпник всматривался в портрет Микеланджело. Он с радостью рассмотрел бы каждое полотно, но его ждали бойцы. И, отправляясь к ним, Скрыпник думал, что обязательно скажет своим слушателям: пока идет жестокий кровавый бой с вековым прошлым, будущее уже рождается в отчаянных муках. Рождается и побеждает!..

Именно ощущение причастности к рождению будущего придавало такую силу краеведу Сергею Бжезовскому, художнику Алексею Канцерову, учителю рисования Дмитрию Антонову, всем активистам из Волынского комитета охраны памятников искусств.

В этой группе энтузиастов краевед Всеволод Бруховский был самым молодым, и его участие в событиях начинается с того, что, обнаружив следы двух картин голландского мастера XVII века, которые собирались переправить за линию фронта, он взвалил их на плечи и через весь Житомир понес в ревком.