Чтение онлайн

Союз нового канцлера с консервативными кругами не привел, таким образом, на первых порах, ни к каким положительным результатам, но он был все-таки налицо и консерваторы поспешили учесть это обстоятельство в своих интересах. Аграрии снова подняли голову. В феврале 1895 г. в Берлине собрался их орган, «союз сельских хозяев». Излив свое негодование на бывшего канцлера, союз обратился к Гогенлоэ и выразил ему свое «полное доверие». Но даже и Гогенлоэ не мог, сохраняя хоть видимость защиты государственных интересов, исполнить желания аграриев. К тому же он не мог не знать, что в рейхстаге их домогательства все равно не могут иметь успеха. Тем не менее, аграрии почувствовали себя при новом канцлере смелее, чем при прежнем, и Каниц нашел момент подходящим для того, чтобы внести в рейхстаг свой проект снова, подвергнув его переделке. Назначение минимальных цен на хлеб противоречило недавно заключенным торговым договорам с другими странами, и уже по одному этому рейхстаг и правительство не могли принять его. Чтобы сделать свой проект более приемлемым, аграрии согласились на существенную уступку, именно предлагалось допустить повышение цен на хлеб лишь в том случае, если бы они оказались ниже цен мирового рынка. Но и в таком виде рейхстаг не нашел возможности его принять, и 17 января 1896 г. он был отвергнут в пленуме рейхстага, причем наряду с левой фракцией рейхстага против него голосовал и центр, ибо аграрный законопроект, по мнению лидеров центра, не был построен на христианско-социальной почве. Этот случай еще лишний раз показал, что центр всегда умел сохранить свою самостоятельность и никогда не шел на поводу ни у кого. Его разнообразный в социальном отношении состав всегда давал возможность вступать в самые различные парламентские комбинации, не нарушая существа партии. В его составе было много крупных помещиков из южных и ганноверских дворян, и это придавало ему консервативную окраску и сближало с аграриями; но в то же время он импонировал крестьянству, мелкой буржуазии и даже отчасти рабочим своими демагогическими лозунгами о христианской помощи всем трудящимся и обремененным. Эти лозунги кое к чему и обязывали и не позволяли идти до конца по пути защиты землевладельческих интересов; к тому же среди деятелей церковной партии были и искренние защитники той социально-политической программы, которую император возвестил в начале своего царствования и которая, по их мнению, являлась лишь развитием христианских заповедей. Как раз в первой половине 90-х годов эти деятели получили довольно большой вес в центре, и под их>влиянием эта партия подверглась очень заметной демократизации и не нашла возможной для себя защищать аграрные интересы.

Консерваторам решительно не везло. Два главнейшие законопроекта (Ums"utrzvorlage и проект Каница), которые они поддерживали, были отвергнуты. Но они не сдавались. На съезде «союза сельских хозяев», имевшем место в феврале 1896 г., была вынесена единогласная резолюция, которая требовала осуществления мыслей Каница, интернационального регулирования валютного вопроса в отношении биметаллизма [27] и биржевой реформы. Не решаясь стать на сторону аграриев в таких конфликтных вопросах, как вопрос о поддержании высоких цен на хлеб авторитетом правительственной власти и вопрос о биметаллизме, правительство решилось пойти аграриям навстречу в вопросе об ограничении свободы биржевой игры. Аграриям были особенно неприятны биржевые спекуляции хлебом, которые переводили в карман биржевиков значительную часть доходов от хлебной торговли, и они требовали подчинения бирж надзору правительственных комиссаров и запрещения сделок на срок с хлебом. В этом смысле правительство изготовило законопроект и, несмотря на все протесты биржевых и купеческих кругов, провело его через рейхстаг (июнь 1896 г.), проявив в этом деле очень большую настойчивость. Радость аграриев была, однако, непродолжительной, потому, что биржевики придумали способ обхода нового закона, и на практике новый закон никакого успеха не имел. Таким образом, для Гогенлоэ при всей его симпатии к аграриям оказалось невозможным что-либо сделать для них. Для того, чтобы идти напролом, вопреки ясно выраженному общественному настроению и парламентским группировкам, ни у него, ни у императора еще не хватало решимости.

Симпатизируя аграриям, Гогенлоэ, однако, отнюдь не отворачивался и от торгово-промышленных кругов. В этом отношении канцлер, более чем в каких-либо других, являлся послушным выразителем мнений самого императора. Как мы уже указывали, император, несмотря на все свои романтические увлечения, унаследовал от. деда преклонение пред всем тем, что носило на себе отпечаток действительной силы. А германской индустрии и коммерции конца XIX в. можно было отказать в чем угодно, но только не в силе и влиянии. На них опирались, главным образом, государственные финансы: без содействия промышленности нельзя было как следует вооружить армию, нельзя было создать сильный флот. Все это понимал Вильгельм, и поэтому, хотя его личные симпатии принадлежали далекой старине патриархальных отношении, он не скупился и на знаки монаршего благоволения крупнейшим дельцам промышленности, и на реальную помощь им. Через пять лет после вступления на престол для Вильгельма стало ясно, что нельзя одновременно искать дружбы и у рабочих, и у промышленников; интересы тех и других были несовместимы, и император не особенно долго колебался в своем выборе. Идиллическую мечту о патриархальной власти государя, великодушно охраняющего слабых от эксплуатации сильных, довольно быстро вытеснила забота об обеспечении солидных доходов коммерческим и индустриальным дельцам, и эру социальной политики сменила «эра Штумма и Круппа». Без симпатий рабочего класса император мог вполне обойтись, хотя это и приносило некоторый ущерб его патриархально-романтической идеологии, но без промышленной энергии и капиталов Круппа, Штумма и К° интересы армии, флота и государственной казны не могли быть удовлетворены. И свою идеологию император без колебаний принес в жертву реальным интересам государственности, — конечно, понимаемой Вильгельмом в специфическом «гогенцоллерновском» смысле.

Поворот спиной к рабочим особенно ярко выразился в знаменитом «каторжном законопроекте» (Zuchthausvorlage). В середине 90-х годов, в Германии довольно часто происходили стачки рабочих, имевшие чисто экономический характер и направленные, главным образом, на увлечение заработной платы и улучшение условий работы. Особенно значительные размеры приняла стачка портовых рабочих зимой 1896–1897 гг. Требования, которые ставили рабочие, были довольно скромны и в общем недалеко уходили от того, что сам император признавал несколько лет назад вполне справедливым. Но теперь это стачечное движение вызвало величайшее раздражение со стороны Вильгельма. Особенно раздражали его попытки насильственных воздействий против штрейкбрехеров. С «терроризмом», который применяли забастовщики по отношению к их товарищам, «желающим работать», по мнению императора, надобно было бороться самым решительным образом. В июне 1897 г., осматривая рабочую колонию пастора фон Бодельшвинга, он определил задачи правительства по отношению к рабочим, как «защиту национальной работы всех продуктивных сословий, укрепление здорового среднего класса, решительную борьбу против мятежа (Umst"urz) и суровое наказание тому, кто осмелится помешать работать людям, желающим работать». А год с небольшим спустя на одном банкете в Эйнгаузе (Вестфалия) император решительно заявил, что его правительство готовит новый закон о наказании каторжной тюрьмой всякого, «кто попытается мешать немецкому рабочему, желающему выполнить свою работу, или будет подстрекать его к забастовке». Заявление императора было очень решительным и вызвало величайшее возбуждение в обществе; оно ясно показывало, что император, в угоду Штумму и Круппу, взял по отношению к рабочим новый курс, совершенно отличающийся от его прежних социально-политических заявлений. Гогенлоэ, как послушный исполнитель, взялся подготовить соответственный новому курсу законопроект. Самой существенной чертой этого законопроекта было усиление наказаний за подстрекательство к забастовке «через телесное принуждение, угрозы, оскорбление чести или лишение честного имени», причем в случае, если забастовка угрожала бы «безопасности империи или какого-либо союзного государства или представляла бы опасность человеческой жизни и собственности», наказание усиливалось до каторжной тюрьмы.

«Каторжный законопроект» был внесен правительством уже в новый рейхстаг, собравшийся осенью 1898 г., после окончания срока полномочий старого. Партийные соотношения в нем немного изменились; центр, национал-либералы и свободомыслящие имели приблизительно прежнее число членов; дюжину мандатов потеряли консерваторы и восемь выиграли социал-демократы (до 56 человек). Новый рейхстаг в общем имел тот же самый облик, что и прежний, хотя в нем и произошел незначительный сдвиг влево. Поэтому «каторжный законопроект» был обречен в нем на очевидную неудачу. Против него голосовали не только левые партии, но даже национал-либералы и центр, который полагал, что законопроект несовместим с правом коалиции, которым центр, по понятным соображениям, сильно дорожил. За него подали голоса лишь консерваторы, и он был отвергнут даже без передачи в комиссию. И здесь, как и в других случаях, союз консерваторов с правительством потерпел решительную неудачу. Такую же неудачу потерпел и проект, внесенный в прусскую палату депутатов министром внутренних дел Рекке и дававший слишком большую, почти дискреционную власть [28] полиции по отношению к союзам и собраниям. Несмотря на то, что этот закон вносился в либеральном сообществе с другими параграфами, разрешавшими отдельным обществам вступать друг с другом в союзы, ландтаг все-таки отверг его. Тем не менее, его либеральная часть осуществилась, ибо рейхстаг еще до отвержения проекта Рекке принял закон, которым на всем протяжении империи разрешались соединения всякого рода ферейнов, причем законодательные определения отдельных государств, противоречащие новому закону, подлежали уничтожению.

Повернувшись спиной к рабочим, Вильгельм обратился лицом к их антагонистам — представителям крупной промышленности. В числе мер, которые он принял в их пользу, надо прежде всего отметить проведение новых каналов. Оно имело двухстороннее значение, так как создавало новые не только торговые, но и стратегические пути, и поэтому император вдвойне ему сочувствовал. Из новых каналов на первом месте надо поставить Кильский канал (названный каналом императора Вильгельма). Открытый 19 июня 1895 г., он соединил Балтийское море с Немецким и, укорачивая торговые пути, в то же время позволял в военное время соединять флот обоих морей, минуя датские нейтральные воды. Вслед за тем были проведены каналы Дортмунд-Эмс и Эльба-Траве. У императора был при этом более обширный план: он имел ввиду связать сетью каналов восток и запад империи, от Рейна до Эльбы. Но этот проект встретил очень решительное противодействие со стороны консерваторов; восточно-прусские аграрии боялись, что новые пути усилят ввоз иноземного хлеба и создадут нежелательную для них конкуренцию; кроме того, они понимали, что проведение новых водных путей будет содействовать расцвету индустрии германского запада, что вызовет отток сельскохозяйственных рабочих из-за Эльбы на прирейнские и вестфальские фабрики и даст новый толчок к вздорожанию цен на руки сельских рабочих в Восточной Пруссии. Консерваторы подняли настоящую фронду; они мобилизовали все свои силы, и против ассигнования на проведение новых каналов голосовали даже и те из них, которые состояли на государственной службе; сам министр Микель, все более сближавшийся с аграриями, очень двусмысленно защищал правительственный проект и после его речи граф Каниц иронически заявил, что он не знает, говорил ли министр за проект или против него. Император тем не менее был очень настойчив; он готов был даже на полный разрыв с консерваторами лишь бы добиться ассигнований на водные пути. Здесь, таким образом, ради интересов индустрии и коммерции, он был готов порвать с теми, к кому всегда благоволил. Эта жертва была, однако, напрасной, вместе с консерваторами против ассигнований голосовал и центр, и они были отвергнуты.

Более счастливой была политика благоприятствования индустриальным интересам в области внешней политики. Для немецкой промышленности нужны были новые рынки главным образом в странах слабой (Ближний Восток) и старой (Китай) культуры или же лишенных всякой культуры (Африка). На эти страны и обратил свое внимание Вильгельм в канцлерство Гогенлоэ. Его внешняя политика в это время стала отличаться гораздо большей решительностью, чем при Каприви. Император уже не довольствовался только тем, что Германия заняла первое место в Европе в качестве военной державы. Он стремился доставить ей первенство или, по крайней мере, почетное место и в других частях света. Германия, по его тогдашним представлениям, должна была стать мировой державой; ей нужны были новые колонии, новые сферы влияния, новые моря. То умеренное значение, которое признавали за колониальным движением Бисмарк и Каприви, уже не удовлетворяло теперь Вильгельма; заявления и его самого, и его министров по международным вопросам стали гораздо решительнее и заносчивее, чем прежде. Особенно характерна в этом отношении роль тогдашнего статс-секретаря по иностранным делам Бюлова в рейхстаге 6 декабря 1897 г. «…Мы держимся того мнения, — говорил он, — что вовсе не нужно исключать Германию из соперничества других наций в странах с богатым будущим.

Прошли те времена, когда немец оставлял в распоряжении у одних своих соседей землю, у других — море, а для самого себя оставлял только небо, где восседает на троне чистая доктрина». Эго означало, что Германия собирается занять агрессивную позицию не только в одной Европе, но и повсюду, где это окажется возможным. Перевод я эти намерения на торжественный язык, принц Генрих Прусский, отправляясь к берегам Китая во главе большой германской эскадры, заявил, что он едет «возвестить на чужбине Евангелие особы его величества как тем, которые хотят ему внимать, как и тем, которые не хотят».

Притязания Германии на мировую роль прежде всего сказались в делах Ближнего Востока. Бисмарк не признавал, как известно, никакой ценности за Ближним Востоком. Известна его часто цитируемая фраза: «Весь восточный вопрос не стоит костей одного померанского гренадера». Он предоставлял полную свободу России и Австрии размежевываться, как они хотят, на Балканском полуострове. От этого полного индифферентизма к ближневосточным делам Вильгельм отказался с самого начала своего царствования, и при его содействии Германский Банк получил еще в 1888 г. концессию на постройку железнодорожной линии в Малую Азию до Ангоры. Когда же этот путь был окончен в 1893 г., то Вильгельм добился предоставления тому же. Германскому Банку права продолжить железную дорогу до Кейсариэ. Но и на этом Вильгельм не остановился и стал добиваться для немецких капиталистов концессии на продолжение малоазиатского железнодорожного пути далее в Месопотамию до Багдада и еще далее до самого Персидского залива. Нечего говорить, что индустриальные и коммерческие круги были живо заинтересованы в осуществлении этого великого железнодорожного пути, открывавшего самые широкие перспективы для германского сбыта. Но здесь Германии пришлось столкнуться с Англией. Железнодорожный путь от Константинополя до Персидского залива грозил заменить собой или, по крайней мере, понизить значение английского морского пути через Суэцкий канал в Индию и Китай. Поэтому английская дипломатия всеми силами старалась помешать осуществлению германского проекта, и Каприви, поддерживавший добрые отношения с Англией, не особенно на нем настаивал и сдерживал чрезмерную, по его мнению, настойчивость в этом отношении императора. Сам Вильгельм, однако, ни за что не хотел отказаться от своего плана, хотя бы даже и ценой разрыва добрых отношений с Англией. С отставкой Каприви он удвоил свои хлопоты перед султаном о разрешении на постройку дороги, и угодливый Гогенлоэ, конечно, не мог и не хотел оказывать ему в этом никакого противодействия. Чтобы склонить на свою сторону султана, Вильгельм не остановился перед довольно необычным шагом: осенью 1898 г. он предпринял путешествие на Восток, в Константинополь и Иерусалим. В турецкой столице он был с необычайной пышностью принят султаном Абдул-Гамидом, и это должно было выставить на показ всему свету дружбу между Турцией и Германией. В речах, которые Вильгельм произносил в Иерусалиме и Дамаске, он также подчеркивал свое расположение к мусульманскому народу и проявлял всяческое внимание к турецким национальным святыням и преданиям. В результате этого султан стал более уступчив и, несмотря на явное неудовольствие Англии, дал немецкому обществу капиталистов концессию на проведение багдадской железной дороги (1899 г.). Дело, однако, встретило еще некоторые затруднения, и в конце концов германские капиталисты при постройке багдадской дороги должны были допустить в свою компанию и французских, и дело постройки дороги было передано в руки германско-французского общества. Это произошло уже при преемнике Гогенлоэ — Бюлове.

Постройка дороги от Босфора в глубь Азии по немецкой инициативе и по преимуществу на немецкие деньги отдала почти весь турецкий рынок в руки германского капитала. В то же время Германии удалось расширить свое влияние и еще дальше — на Дальний Восток. Германское правительство воспользовалось ничтожным поводом, — убийством китайцами двух немецких миссионеров — для того, чтобы занять германским флотом бухту Кияо-Чау с городом Цзинтау. Это было в конце 1897 г., а в самом начале 1898 г. Китай должен был по особому договору признать право Германии пользоваться этой бухтой в течение 99 лет на арендных правах. Скоро для Германии представился случай еще более энергично вмешаться в китайские дела. В Китае возникло известное движение «Большого кулака», направленное против иностранцев. В Пекине были осаждены все европейские посольства, и на выручку их державы отправили соединенную армию, во главе которой был поставлен германский главнокомандующий — граф Вальдерзее. Вальдерзее прибыл в Китай уже при преемнике Гогенлоэ, и до его прибытия китайское восстание было уже, в сущности, подавлено ранее прибывшими туда русскими и японскими войсками, так что для деятельности германского фельдмаршала оставалось уже небольшое поле. Да и самое влияние Германии на Китай встречало сильное соперничество со стороны Японии и Соединенных Штатов, и потому, конечно, о таком глубоком внедрении немецкого капитала в экономическую жизнь Дальнего Востока, как это имело место в Турции, не могло быть и речи. Более существенного успеха удалось достигнуть Германии в дальневосточных водах покупкой у Испании Марианских и Каролинских островов и приобретением части Самоанских островов (1899 г.).

Что касается Африки, то новых приобретений Германии при Гогенлоэ там сделать не удалось, но зато Германия решительно отказалась от своей прежней уступчивости по отношению к расширению в Африке английского влияния. Германия помешала Англии получить от Конго небольшую полосу земли, которую Конго соглашалось отдать в пользу Англии, и не позволила Англии соединить Египет с Капландом железной дорогой через германскую территорию. А в 1896 г. Вильгельм нашумел своей сочувственной телеграммой президенту Трансваальской республики по поводу набега на нее английского авантюриста Джемсона. Ввиду того, что предприятие Джемсона пользовалось большим сочувствием в Англии, телеграмма Вильгельма была новым поводом к возникновению неудовольствий между Германией и Англией.