Чтение онлайн

Договорившись по второстепенным вопросам, консерваторы и либералы, однако, решительно не могли прийти к соглашению по проблемам, которым они придавали большое значение. Первым был вопрос о реформе избирательного права в Пруссии. Старый избирательный закон, изданный еще королем Фридрихом Вильгельмом IV в 1849 г., был уродлив даже для своего времени, а теперь, в начале XX в., был уже решительно архаическим пережитком старых времен. Особенное раздражение вызывал он среди рабочих, которые не могли провести в прусский ландтаг ни одного своего кандидата, хотя на выборах 1903 г. они собрали более 300 тысяч голосов, — почти столько же, сколько консерваторы, получившие в ландтаге 143 депутатских мандата! Уродливость прусского избирательного закона вызывала раздражение не в одной только Пруссии, но и во всей Германии, потому что Пруссия, как самое большое германское государство, оказывала большое влияние и на общегерманскую политику; существует выражение, что «узел германской реакции завязан в прусском ландтаге». Брожение в пользу прусской избирательной реформы существовало уже давно, но особенный толчок оно получило после русских событий 1905 г. В Берлине стали происходить уличные демонстрации (январь 1906 г.) с сотнями тысяч участников, главным образом, конечно, рабочих. Либеральная буржуазия пошла другим путем. Она надеялась добиться своего путем парламентской реформы, и в апреле 1906 г. национал-либералы внесли в ландтаг проект избирательной реформы. Проект, однако, был отвергнут консерваторами при содействии Бюлова. В следующие годы, однако, парламентская позиция либералов стала прочнее. Союз, который организовал Бюлов в 1907 г. между консерваторами и либералами в рейхстаге, обязывал его сделать кое-что и для либеральной половины ландтага. Перед выборами 1907 г. Бюлов даже прямо обещал либералам изменить избирательный закон в Пруссии. Но когда выборы прошли и при содействии либералов были разбиты социал-демократы, канцлер не выказал никакого намерения исполнять свое обещание. Тогда о нем ему решили напомнить свободомыслящие ландтага; в январе 1908 г. они внесли в прусскую палату соответственную интерпелляцию. Ответ Бюлова был, в сущности, не чем иным, как отказом от принятого им на себя обязательства. Канцлер заявил, что для правительства неприемлема широкая избирательная реформа, и единственно, на что оно может согласиться, — это на некоторые частичные изменения, например на предоставление избирательных прав лицам, окончившим курс средней школы, достигшим 25-летнего возраста или занимающимся либеральными профессиями, кроме, конечно, тех, кто имел и имущественный ценз; при этом, по мысли Бюлова, лица, имеющие несколько цензов (возрастной, образовательный, профессиональный, имущественный), должны были получить и несколько избирательных голосов при выборах (множественные вотумы). Такого рода реформа не могла удовлетворить не только социал-демократов, но и либералов. Социал-демократы снова устроили большую уличную демонстрацию (12 января 1908 г.) в Берлине, которая окончилась кровавым столкновением с полицией. Свободомыслящие также заняли довольно непримиримую позицию по отношению к канцлеру. Как раз в начале XX в. в южных немецких государствах осуществилось то, чего они добивались для Пруссии, — было проведено всеобщее избирательное право (в Бадене в 1904 г., в Баварии и Вюртемберге в 1907 г.); и сознание, что Пруссия далеко опередившая Южную Германию по своим образовательным и индустриальным силам, обладала, однако, крайне отсталым государственным строем, было особенно неприятно для образованной буржуазии. За Бюловым продолжали стоять консерваторы, но либералы от него отвернулись, и это было началом распада консервативно-либерального блока. Уже на выборах 1908 г. в прусский ландтаг свободомыслящие заключили союз с социал-демократами, и следствием этого было то, что впервые в прусскую палату прошли представители рабочего пролетариата (в количестве шести человек).

Окончательный удар организованному Бюловым соглашению между либералами и консерваторами нанес правительственный законопроект о финансовой реформе, внесенный Бюловым в рейхстаг в 1908 г. Бюлов придавал законопроекту очень большое значение, но, как мы видели, консерваторы отказались пойти и на ту маленькую уступку, которой требовал от них канцлер в виде налогов на наследства. При голосовании за этот налог обнаружилось давнишнее естественное тяготение друг к другу клерикалов и консерваторов, и консервативно-клерикальным большинством против всей левой половины рейхстага налог на наследства был отклонен. Консервативно-либеральный блок после этого окончательно распался, и это было концом и для политической карьеры самого Бюлова. Возвращаться к союзу с клерикалами он не захотел; это был бы уже поход в Каноссу, и идти на это канцлеру не позволило его самолюбие. Продолжать опираться одновременно и на консерваторов, и на либералов, как показал опыт, также оказалось невозможным, и канцлер предпочел уйти в отставку (1909 г.). Многие авторы, писавшие о Бюлове, видят в этом последнем шаге четвертого немецкого канцлера вполне парламентарный акт [34] . Бюлов остался в меньшинстве и подал в отставку. Так поступил бы всякий парламентарный министр. Мы думаем, однако, что отставка Бюлова носила парламентарный характер только внешне, а не по существу. Да, Бюлов ушел после того, как большинство рейхстага высказалось против предложенного им законопроекта: но это большинство состояло из клерикалов и консерваторов, и в его составе надо искать причины парламентской чувствительности канцлера. Если бы против канцлера сложилось большинство из либералов и социал-демократов, то, нисколько не рискуя впасть в ошибку, можно, наверное, сказать, что он предпочел бы распустить рейхстаг, чем уйти в отставку, или даже стал бы править страной вопреки парламентскому большинству. Но перенести измену консерваторов, к которым он всегда благоволил, по отношению к которым он обнаруживал большую заботу, он не смог и ушел, как бы наказывая своих недавних друзей за нежелание сделать для него хотя бы маленькую уступку.

Наказание, однако, оказалось не особенно чувствительным. Новым канцлером стал Теобальд Бетман-Гольвег, чиновник по своей прежней карьере и консерватор по убеждениям. Это был человек без больших способностей и без ораторского таланта; в глазах Вильгельма он имел, однако, большую ценность благодаря своей почти безграничной угодливости и нежеланию в чем бы то ни было сдерживать и умерять императора. После довольно яркой фигуры Бюлова он оказался почти пустым местом в канцлерском кресле. Личные выступления императора, которые было прекратились после бури, вызванной опубликованием интервью Вильгельма с корреспондентом «Daily Те legraph», при нем начались снова. Исполняя обещание, данное за него Бюловым, император молчал только два года. 21 августа 1910 г. он снова вызвал всеобщее удивление своею речью, произнесенной на банкете в Кенигсберге. Предавшись историческим воспоминаниям, Вильгельм заявил, что его дед «возложил на себя собственной властью корону короля Пруссии, показав еще раз вполне определенно, что она дарована ему только Божьей милостью, а не решением парламентов, национальных собраний или плебисцитов». Вспомнив затем о добродетелях прусской королевы Луизы и поставив ее в пример всем немецким женщинам, император закончил свою речь таким абсолютистским заявлением: «Считая себя орудием в руках Всевышнего и глубоко равнодушный к взглядам и мнениям текущего дня, я следую своей дорогой, посвященной исключительно благоденствию и мирному развитию отечества». Эти абсолютистские заявления Вильгельма вызвали в печати и парламенте почти такое же раздражение, как и имевшее место два года тому назад интервью с английским корреспондентом, но отношение Бетман-Гольвега к ним было иным, чем отношение Бюлова. В 1908 г. Бюлов, давая свои объяснения в рейхстаге, в сущности признал, хотя и в очень осторожной форме, что император никаких личных заявлений не должен делать, и признал свою вину перед рейхстагом в том, что он, Бюлов, пропустил через свою канцелярскую цензуру опубликование личных мнений императора. Бетман-Гольвег поступил иначе. Никакой вины ни за императором, ни за собой, допустившим опубликование кенигсбергской речи Вильгельма, он не признал. В рейхстаге он сказал, что конституция германской империи не препятствует делать императору такие заявления, которые вытекают из его глубоких религиозных убеждений, тем более, что эти убеждения «понимают и разделяют многие классы нации». «Несколько веков, — продолжал канцлер, — создавалось прусское королевство и создавалось не прусским народом, а трудами великих монархов династии Гогенцоллернов, которым мы обязаны единением сначала прусской нации, а затем и прусского государства, чему способствовала стойкость и способность населения. Прусская конституция в своем историческом развитии не знает концепций суверенитета народа. Вот почему прусские короли перед своим народом являются королями своею собственной властью…»

Далеко не все члены рейхстага (особенно социал-демократы) согласились с аргументацией канцлера, но зато император был вполне удовлетворен. Заявления Бетман-Гольвега находились в полном согласии с его самыми задушевными, неоднократно выражавшимися им самим убеждениями, и он имел все основания быть болеедовольным своим новым покладистым канцлером, чем Бюловым, который заставлял его выслушивать нотации о неудобстве личной политики.

Вслед за Бюловым император поспешил отделаться и от некоторых других имперских и прусских министров, которые были слишком самостоятельны и авторитетны. Раньше всех ушел статс-секретарь колоний Дернбург; у него были большие заслуги в колониальных делах (проведение железных дорог в Африке, нахождение алмазных копей в Юго-Западной Африке и др.), но у него были на все свои взгляды, и его самостоятельность, наконец, надоела императору. За ним ушли прусские министры — внутренних дел фон Мольтке, замененный обер-президентом Силезии фон Далльвицем, — земледелия — Арним, замененный бароном Шорлемером, — и финансов — фон Рейнбабен, замененный магдебургским обер-бургомистром фон Ленце; ушел также и статс-секретарь по иностранным делам барон фон Шен, на место которого был назначен бухарестский посланник фон Кидерлен Вех-тер. Эта смена министров не имела, в сущности, политического значения, ибо и старые, и новые министры принадлежали к одному и тому же консервативному лагерю. Разница была только в том, что за новые министры пользовались авторитетом ни в общественных, ни даже в бюрократических кругах, и они обещали быть более послушными, чем прежние, вполне под стать новому канцлеру.

Помимо угодливости, вторым достоинством нового канцлера в глазах Вильгельма было его нежелание делать существенные уступки либерализму. Бюлов ушел потому, что при всей искренности своего консерватизма он в последние годы правления стал искать дружбы у либералов и на этой почве не поладил с консерваторами, не хотевшими идти ни на какие уступки. Бетман-Гольвег более решительно, чем его предшественник, порвал с либералами, хотя подчас и не отказывался от игры в показной либерализм. Но этот разрыв с либералами обязывал его вернуться опять к союзу с клерикалами, что он и не замедлил сделать. Консервативно-клерикальный блок при нем снова возродился и, несмотря на временно возникавшие разногласия с клерикалами, продержался вплоть до начала великой войны, сразу перевернувшей все партийные отношения в Германии.

Ввиду необходимости опираться на клерикалов и консерваторов, большинство попыток реформ имело при Бет-мант-Гольвеге крайне нерешительный и слабый характер. На первое место здесь надо поставить попытку реформы прусского избирательного права. Общественное мнение очень настойчиво продолжало требовать изменения трехклассного избирательного закона, и канцлер нашел нужным сделать вид, что правительство идет в этом отношении навстречу обществу. В 1910 г. он внес в ландтаг проект избирательной реформы, который носил такой недостаточный и жалкий вид, что никого не мог удовлетворить [35] . Социал-демократы пришли в возмущение и устроили грандиозную демонстрацию в Тиргартене, в которой приняли участие сотни тысяч человек. По их мнению, проект правительства был насмешкой над требованиями общества и не давал решительно ничего для низших классов. Национал-либералы были также недовольны и находили, что необходимо дополнить правительственный проект перекройкой заново избирательных округов, уничтожением или, по крайней мере, ослаблением трехклассной системы и введением тайного голосования. Наоборот, консерваторы находили, что правительственный проект идет на слишком большие уступки обществу. Особенно неприятно было для них предполагаемое правительством введение прямых выборов. Они заключили союз с центром и так переделали правительственный законопроект, что он вышел из ландтага в совершенно неузнаваемом виде. Палата господ, однако, опять значительно приблизила его к правительственной редакции, но когда законопроект вернулся в ландтаг, то консервативно-клерикальный блок обнаружил твердое намерение настаивать на всех своих первоначальных поправках. Тогда канцлер взял весь законопроект обратно. Вступать в борьбу с теми партиями, которые составляли главную опору всей его политики, у него не было никакого желания. В сущности, вся история с избирательной реформой была не чем иным, как своего рода политической игрой с обществом: канцлер почти наверняка знал, что его проект не встретит сочувствия в прусской палате и будет отвергнут, но, выступая в качестве реформатора прусского избирательного права, он этим самым привлекал к себе сочувствие средних общественных классов, готовых многое простить ему за его якобы добрые намерения. Выходило так, что, ничего не изменяя в прусском государственном строе, он вместе с тем снимал с себя клеймо непримиримого консерватора и сторонника юнкерских идеалов. Проект избирательной реформы был похоронен после этого на долгое время [36] .

Одной из самых существенных мер, проведенных в канцлерство Бетман-Гольвега, было введение конституции в Эльзас-Лотарингии. Внешне эта мера имела довольно яркий либеральный характер, но канцлер, давая свое согласие на эльзас-лотарингскую конституцию, руководствовался соображениями, не имеющими ничего общего с либерализмом. Во-первых, ему нужно было снискать дружбу католического центра. В Эльзас-Лотарингии 3/4 населения были католиками и, демонстрируя свое доверие к католической стране, канцлер совершал действие, очень приятное для клерикалов. Во-вторых, канцлер ставил цель привлечь к себе эльзасцев на случай враждебного столкновения с Францией. Война с ней была уже в 1911 г. далеко не одной только теоретической возможностью [37] , и иметь во время этой войны сочувственно расположенное к Франции население внутри Германии, в ее собственной провинции было, конечно, очень опасно. Канцлер понимал, что убить франкофильское настроение в Эльзас-Лотарингии можно только большими уступками в ее пользу, и этим, главным образом, и объясняется его конституционная уступчивость по отношению к эльзасцам; как бы то ни было, в 1911 г. Эльзас-Лотарингия получила конституцию. По этой конституции в ней вводились две палаты: нижняя, выбиравшаяся на основе всеобщего, прямого и тайного (но не равного [38] ) голосования, и верхняя, наполовину назначавшаяся императором и наполовину замещавшаяся высшими духовными и светскими должностными лицами провинции и выборными от университетов, больших городов, от торговых и промышленных камер и сельскохозяйственного совета. Конституция, однако, оставила наместника Эльзас-Лотарингии в прежнем безответственном положении, и грубость прусской администрации, а особенно нестерпимо заносчивое поведение офицеров и солдат продолжали возбуждать неудовольствие местного населения [39] . Нижняя палата, выбранная на основе всеобщего избирательного права, ужо в 1912 г. выразила недоверие правительству. Это страшно рассердило императора, который надеялся прочно привязать к себе эльзасцев введением областной конституции. По своей всегдашней невоздержанности в словах, он, приехав в Страсбург, грозно заявил городскому голове, что если дело будет так продолжаться, то «мы просто отменим вашу конституцию и присоединим вас к Пруссии». Слова императора, не могли, конечно, иметь никакого реального значения, так как без согласия рейхстага он не мог своей властью отнять однажды данные эльзасцам права, но они ясно показывали, что до мира между германским правительством и эльзас-лотарингским ландтагом было еще далеко.

Проект избирательной реформы в Пруссии (хотя и неудавшейся) и эльзас-лотарингская конституция носили, по крайней мере внешне, характер уступки общественному мнению. Зато во всем остальном Бетман-Гольвег принял вполне определенный консервативный курс. Это было тем труднее, что после выборов 1912 г. соотношение сил в рейхстаге изменилось в явно неблагоприятную для правительства сторону. Центр потерял 11 мест, консерваторы — 12, свободные консерваторы — тоже 12, национал-либералы — 8; зато очень усилились социал-демократы, число депутатов которых с 46 увеличилось до ПО. Теперь левая половина рейхстага (причисляя к ней и национал-либералов) имела некоторый перевес над правой, хотя и очень ничтожный — всего в 4 голоса. Этим своим перевесом либералы воспользовались прежде всего для того, чтобы увеличить права рейхстага. В наказ рейхстага были включены две новые статьи, по которым рейхстаг получал право, во-первых, признавать ответы канцлера на запросы рейхстага неудовлетворительными (по предложению 30 членов рейхстага), а во-вторых, ставить канцлеру разного рода вопросы по делам внутренней и внешней политики. Под видом изменения наказа рейхстаг, в сущности, вводил изменение конституции, и германское правительство в лице имперского статс-секретаря по внутренним делам Дельбрюка выразило резкий протест против этого; министры и члены союзного совета даже покинули зал заседаний рейхстага. Ввиду такого отношения правительства к принятым изменениям наказа вотумы недоверия со стороны рейхстага получили только моральное значение и не влекли за собой никаких реальных следствий. Правительство их открыто игнорировало, но и рейхстаг вел себя довольно независимо по отношению к правительству, причем бывали случаи довольно острых столкновений между ними [40] .

Стоя на страже правительственных интересов, канцлер в то же время довольно ревниво поддерживал то первенствующее положение, которого достигли в немецком обществе аграрии при его предшественниках, и старательно охранял их имущественный права от всяких посягательств. В 1911–1912 гг. рейхстаг принял предложенные правительством новые увеличения армии и флота; особенно много расходов требовала реформа флота, предусматривавшая создание третьей Морской эскадры и большого количества подводных лодок. На квинквинат 1912–1917 гг. требовалось более миллиарда марок. Для покрытия этих расходов левая половина рейхстага предложила (1912 г.) вернуться к проекту наследственных пошлин, на введении которых недавно настаивал Бюлов. Консерваторы, однако, восстали против этого проекта с той же энергией, как и три года тому назад, но новый канцлер поступил иначе, чем его предшественник. Он уступил аграриям и даже заставил уйти в отставку статс-секретаря по финансами Вермута, который имел мужество настаивать на наследственных пошлинах. Вермут был заменен более угодным для аграриев министром Кюном, и проект пошлин на наследства был похоронен. В другой раз канцлер поддержал аграриев в вопросе о повышении цен на мясо осенью 1912 г. Чтобы ослабить это подорожание, национал-либералы, свободомыслящие и клерикалы потребовали в рейхстаге снижения ввозных пошлин на скот, мясо и кормовые средства. Канцлер, однако, энергично встал на защиту интересов юнкеров, поставлявших из своих имений на рынки убойный скот, и решительно воспротивился всякому понижению таможенных пошлин.

Благоприятствующая аграриям политика нового канцлера находила живейшее одобрение у императора. В 1913 г. он не нашел несовместимым со званием главы государства выступить в качестве рядового члена помещичьего класса; как бы афишируя свою принадлежность к аграриям, он прочитал в этом году доклад в обществе сельских хозяев и сообщил своим сочленам по профессии, какими мерами он поднимал доходность одного из своих имений. Между прочим император рассказал о том, как он «вышвырнул» с арендованной земли до истечения срока контракта одного арендатора, «оказавшегося, по его словам, никуда негодным». Слушатели высокого докладчика были необычайно довольны его рассказом и горячо благодарили за интересное сообщение. Но суд взглянул на это дело иначе и отказал императору в иске о выселении непонравившегося ему арендатора на том основании, что еще не истек оговоренный в контракте срок аренды.

С клерикалами канцлер жил не так мирно, как с консерваторами. Центр был слишком требователен в глазах Бетман-Гольвега, и ему не раз приходилось вступать с ним в борьбу. Закон 1872 г. запрещал иезуитам преподавательскую и религиозную деятельность, но в 1911 г. баварское министерство разрешило иезуитам вести в церквах беседы на религиозные темы. Бавария как католическая страна всегда тяготела к сближению с римской курией, но рейхстаг увидел в уступчивости баварского правительства по отношению к иезуитам нарушение имперского закона, и в нем был сделан запрос канцлеру. Клерикалы подняли брошенную им перчатку и завели речь о необходимости полной отмены закона 1872 г. В рейхстаге рука об руку с центром действовали социал-демократы, которые настаивали на необходимости снятия вообще всякой опеки правительства с публичных собраний и дела преподавания, зато все остальные партии — от свободомыслящих до консерваторов — высказались против предоставления какой бы то ни было свобода иезуитам. Союзный совет, на обсуждение которого был вынесен вопрос об образе действий баварского правительства, также не нашел возможным развязывать иезуитам руки и не одобрил баварского «либерализма». Канцлер, который некоторое время медлил, получил теперь в решении Союзного совета прочную опору для ответа на предъявленный ему запрос. В своем ответе (1913 г.) он отозвался довольно резко о домогательствах иезуитов и советовал им не вызывать нового культуркампфа.