Голаны
Шрифт:
Бригадный генерал - точно определил Мотька и взмахнул руками, теряя равновесие.
– Осторожно!
– сказал генерал спокойно.
– Спускайся осторожно. Не сюда ногу... Так... Не торопись...
Мотька полз вниз по гладкому крылу брызговика.
Я спускаюсь в тюрьму!
– понял он.
– В тюрьму и позор...
– Водитель?
– спросил генерал и показал рукой на трейлер.
– Да.
– Из Кастины?
– Да.
– Твой командир Милу?
– Да.
– Полковник Милу?
– Полковник Милу, - подтвердил Мотька.
– Фамилие?
– Полковник Милу Гилад.
– Твое фамилие, дурак!
– Мордехай Бреслер.
– Ты арестован, Мордехай Бреслер, - сказал генерал.
И добавил:
– Ты уже хорошо арестован. Иди за мной.
– Командир!
– сказал Мотька.
– Да.
– Я смогу позвонить?
– В Кастину сообщат, - заверил генерал.
– Я должен позвонить домой.
– Н-на!
– сказал генерал и, не поворачиваясь, показал Мотьке поверх погона средний палец.
Мотька молча проглотил обиду. Топал, загребая ботинками серую пудру танкодрома, стараясь попасть в глубокие ямки следов генерала. Подходили к штабным баракам.
– Рахель!
– крикнул генерал.
– Рахе-ель!
Возникла Рахель. Тощая девчонка-солдатка с сифоном и стаканом в руках.
– Молодец, - похвалил генерал и дважды опорожнил стакан с газировкой.
Мотька шаркнул сухим языком по сухим губам.
Солдатка, похожая на Ципору, посмотрела на Мотьку. Потом не генерала.
– Н-на!
– показал палец генерал и забрал у Рахели сифон.
– Вызови мне офицера техслужбы, а этого, - он показал на Мотьку, - держи в кабинете и глаз не спускай. Я скоро вернусь.
– Что ты натворил?
– спросила Рахель.
– А-а...
– сказал Мотька и махнул рукой.
– Все пропало...
Рахель достала из холодильника пластмассовый кувшин.
– Пей, - сказала солдатка и покосилась на дверь.
– Пей скорее.
"Так бы поступила моя Ципи, - подумал Мотька.
– Именно так. Почему чахи не любят худых девчонок? Они добрее толстух".
– М-да, - сказал бригадный генерал.
– Понятно... Иди-ка ты, Рахель, погуляй. Иди, иди... У нас будет мужской разговор. И поищи офицера техслужбы.
Генерал прошел в глубь кабинета, и Мотька только сейчас заметил на хлопчатобумажке полевой формы белесые подпалины соли. Такая же форма и точно такие же подпалины были и у него, у всех водителей батальона, у танкистов и у ребят из мотопехоты на маневрах в Бир эль Тмаде.
Вцепился Мотька в подпалины эти, как в спасенье свое, и не отпускал.
Генерал болтал по телефону, и Мотьке было безразлично, о чем он там треплется. За спиной генерала висела карта Святой Земли.
"От Нила до белесых подпалин соли на рубахах полевой формы, - подумал Мотька. Так говорил полковник Милу и так научили его думать за шесть лет в батальоне.
– Там, куда вы привезли танк, граница закрыта".
Мотька почувствовал, что падает глубоко вниз, в ту глубину, в которую не позволял себе спускаться много-много лет. Из самого детства увидел матушку, пожираемую саркомой, огромные карие глаза на узком бледном лице и высоко взбитые подушки. Мать читала запоем романы, курила свернутую в газету махорку и выхаркивала в поллитровую банку с водой смарагдовые островки мокроты.
Бедная мама... Как она хотела, чтобы я читал романы...
– Мотя, - говорила мама.
– Покажи дневник.
– Вот, мама, - говорил я и плакал. Так было легче. Мама листала дневник, и ее трясло, как в ознобе.
– Шнур!
– говорила мама тихо.
– Неси, сволочь, шнур от утюга.
Я опускал шлейки матросского костюмчика и ложился поперек кровати.
Мама хотела, чтобы я стал человеком. Очень хотела...
Но боль не проходила, и силы иссякали, и шнур уже не хлестал, а елозил, и мама обнимала меня крепко, до визга, и протезы зубов иногда выпадали...
– Мотя, - плакала мама.
– Ты должен учиться. Ты не должен брать пример с отца. Я не допущу, чтобы ты стал шоферюгой...
Охуительная была мама. Пророчица!
– Эй!
– сказал генерал.
– Ты где? Тебе кондиционер не мешает? Скажи... Я выключу.
Мотька выплыл из любви покойницы матушки.
– Не надо меня подъебывать, командир, - сказал Мотька.
– Молчать, - крикнул генерал.
– Тебе лучше помолчать!
– Я устал, - сказал Мотька.
– Почему я должен слушать тебя стоя?
– Садись, - сказал генерал и указал на диван.
– Мне все равно.
– Что ты имеешь в виду?
– Ты уже сидишь, и я позабочусь, чтоб ты сидел долго.
– Нет, - сказал Моти.
– Ты не должен этого делать.
– Заткнись.
– Ты не должен так поступать.
– Ты угробил боевую машину.
– Я, - признал Мотька.
– Но еврею нельзя так поступать.
– Хохмолог, - сказал генерал.
– Гой пристрелил бы тебя на месте. У танка. И я думаю, что поступил бы правильно.
– Четыре месяца назад я женился.
– Это не мое дело.
– Не берут евреи на войну женатого в первый год до рождения первенца.
– Не волнуйся, - успокоил генерал.
– Ты пойдешь не на войну.
Моти почувствовал запах карболки и шерсти драных одеял военной тюрьмы. В кабинет вошел подполковник в комбинезоне из термостойкой ткани.
– Вызывал, командир?
– Да, - сказал генерал.
– Надеюсь, ты уже в курсе дела. Вот он. Полюбуйся.
Подполковник посмотрел на Моти и ничего не сказал.
– Я не хочу видеть памятник на танкодроме. Бери все танки-спасатели, всю технику и действуй.
– Да, командир, - сказал подполковник и вышел.
– Приказ о погрузо-разгрузочных работах тебе знаком?
– Да, командир.
– Но в тюрьму тебя не отсылать?
– Ципи не сможет без меня. Ты просто не видел мою Ципи.
– Асмодей!
– заорал генерал.
– Почему ты не думал о Ципи, когда уничтожал танк? Кто мне Ципи? Ципи поможет восстановить ущерб? Я очень подозреваю, что именно к Ципи тебя и несли черти, и ты ни о чем, кроме Ципи, не думал!