Чтение онлайн

"Пистолетчики, - думаю, - еб вашу мать. Шушера. Все надеялись, что на конгрессах да форумах утрясете, с леваками нашими лобызаясь, ан нет, не прокандехало на этот раз, не проперло. Не о кусне придурков разговор пошел против Амалека вышло войско Израиля. А уж Рафуль вам матку наизнанку вывернет, это, как пить дать".

За полдень перевалило, а мы только к друзскому городу Хацбая подходим.

Что видит еврейский водитель на подходе к Хацбае? Табличку он видит военная полиция автограф свой оставила: "Вражеская территория! Из машин не выходить! В торговые отношения не вступать!"

– Глупости, - говорит мой напарник Натан.
– Не клади, Мойшеле, надпись эту себе на сердце. Спекулировать мы, конечно, не будем, потому что нечем нам спекулировать, но черешни я нагребу - я ее смерть как люблю, черешню...

Еще видят евреи, как растут вдоль дороги эвкалипты, и кроны их образуют туннель метров в триста длиной, а посредине его ответвляется дорога вправо и тут же - мост над ручьем. Если с моста вниз посмотреть, можно увидеть сарай и вывеску на нем: "Казино".

– Заезжай!
– кричит незнакомый мне офицер.
– Заезжай на разгрузку!

– Мойшеле, загони ты, - просит напарник.
– Я только черешни нарву.

Загоняю я телегу нашу на пустырь. Маневрирую, натянув в струнку тягач и платформу. Лезу на гузник цепи крепежа отпустить. Водила в танке уже движок запустил, пушку набок заворотил, а я еще "сандали" разгрузочные на отбросил.

– Что, - кричу танкистам, - бензонаим, "сандали" я за вас должен отбросить?

Смеются танкисты. "Хороший у русского иврит, - говорят, литературный".

А тут и Натан прискакал, бледный и счастливый. На пустую уже платформу черешню ссыпал из-за пазухи - налетай!

Комбат наш Янкель проталкивается в толпе, свою жменю цапнуть.

– Ну-ну, - грозит комбат, - ну-ну, Натан! Я этого не видел... Не видел я мародерства твоего...

В сумерках разгрузилась колонна. Ушли танкисты на горный кряж Шуф. Плывет по туннелю из эвкалиптов бесконечным потоком колесно-гусеничная рать. Еще различаешь под касками лица солдат. Сколько их у народа нашего, лиц, осененных Господом! Меня, корягу старую, в слезу шибает, что уж о папашках ихних да маманях говорить!

Гудит, полыхает впереди, в горах Шуф, поножовщина. Повесили минометчики в небе "фонарики" осветительные на парашютах, подмахивают мотопехоте. Где-то там и корешок мой, Гринька Люксембург, шарашит на самоходке. Первоклассный водила мой побратим, любимец дивизиона, рожа бородатая червонным золотом отсвечивает. Шехиной!!!

"Береги себя, тварь, - молюсь.
– Не нарывайся! У подбородка правую руку держи... "

Созывает комбат шоферюг на боевое распределение.

– Дорога забита, - объясняет, - а обводной нет. Поздно ночью пойдем в обратную, когда схлынет. Не спать, - говорит.
– Костров не разводить. Пожуйте из боевых пайков, и чтоб я звука не слышал. Обоймы пристегнуть - и ша.

* * *

В первый месяц похода накатались мы по Ливану до отрыжки. Ох, накатались...

Однажды уснул я в городе Рашая в штабе корпуса. И снится мне сон в руку. Будто сидим мы с Йоськой под деревом гуява, и ломает себе голову Юсуп. Фьюзы с треском сгорают. Места себе не находит. С ума сходит. Арак стаканами хлещет и листочками гата заедает.

– Почему ты пьешь один, как собака?
– спрашиваю я Юсупа вежливо.

– Имя ребенку дать не могу, - говорит Йоська и плачет.
– Совсем другое имя хочу ребенку дать и не могу...

– Вставай, шечемиса!
– пинками будит меня дежурный грузин.
– Пэвэц к нам прыехал. Дани Сэндэрсон зват! Пайдом слушат!

"Батяня, - взываю, - Зяма Аронович, благословенна память о тебе! На хуй мне нужен Дани Сендерсон, маломерка эта задроченная? Я спать хочу до сладких слюней, Ароныч! Я сына месяц не видел, маму его... "

"Ладно, - говорит крутой старик, - разбакланился! Не один ты дерьмо черпаешь, не скули. Посмотри лучше, какой подарок я тебе "на пропуль" двинул!"

Смотрю с балкона второго этажа на дорогу и вижу: тяжелый семитрейлер светло-зеленого невоенного цвета и надпись красная по борту - "Таавура".

– Ароныч, - говорю папашке, - лучшего подарка и быть не может в данный момент. Спасибо, батяня!

Одед-маленький, шоферюга из фирмы моей, на семитрейлере танк припер в Рашая.

Увидел меня - целоваться полез.

– Ныряй в кабину!
– кричит - На волне F-4 диспетчер чирикает...

– Таавура-шесть, Таавура-шесть, - вызываю по "Мотороле" диспетчера.

– Таавура-шесть слушает, - отвечает диспетчер наш Рафи и узнает мой голос.
– Откуда транслируешь, пропажа?

– Из-за границы, - говорю.
– Из Килдым-пиздым. А тебя не забрили?

– Хозяин отмазал пока. Дома все в порядке?

– Не знаю.

– Подожди, Моше. Хозяин с тобой говорить хочет.

– Шалом, Моше, - приветствует хозяин.

– Шалом, Бонди!

– За все время не был дома?

– Да тут как на войне. Шустрим.

– Скажи Одеду, чтоб подождал, - говорит хозяин.
– Я тендер за женой твоей пошлю. Жди и себя береги. Шалом!

Великий Бонди! Купил меня с потрохами! Ну, старик, долгих лет тебе! Такого бы хозяина нам в премьер-министры! Все бы чик-чак стало на место...

Сижу в кабине, жду вызова связи.

– Абуя!
– слышу сквозь помехи голос Йегонатана.
– Я сгораю по тебе! Аюни!

Бешенство матки можно схватить, доложу я вам, услышав голос сына в Ливане! Только из Сиона подарки такие шлют!

– Говори, Зямчик, говори, родной!

– Мама плачет...

– Пусть женщина поплачет, сынок. Только ты не реви!

– Я - мужчина!

– Дай, мужчина, маме микрофон. Целую тебя пять тысяч раз!

Маргарита Фишелевна у микрофона. "Ох, - думаю, - доберусь же я до тебя!"

– Изюмыч, плачет женщина на волне F-4.
– Йоська домой вернулся, а тебя все нет.

– Эстер родила?

– Нет. Мы все волнуемся за нее.

– Окотится...

– Не говори так, Изюмыч. Уже десятый месяц на исходе...

Но прерывают какие-то "фуцены" разговор наш с Ритулей Фишелевной. Забили связь, и остаюсь я в кабине трейлера с микрофоном в руках.