Чтение онлайн

Анализировать сон было на удивление просто и приятно.

Она сравнивала братьев.

И удивлялась тому, до чего они не похожи. Нет, если присмотреться, то в чертах лица усматривалось нечто близкое, к примеру, разрез глаз или форма подбородка. Но у Гаррета эти черты находились в гармонии, лицо же Мэйнфорда было словно вытесано из гранита, причем наспех и скульптором не особо талантливым.

Но Тельме нравилось рассматривать его.

И слушать.

Правда, Бездна ее задери, чтоб она хоть слово понимала…

А потом машина остановилась, и сон закончился. Тельма открыла глаза, с сожалением отметив, что не отказалась бы, если бы дорога продлилась еще пару минут. Или пару часов.

Мэйнфорд любезно открыл дверцу и руку протянул.

— Я сама, — Тельма стряхнула обрывки сна. Жаль. Хороший. Ей редко снятся хорошие сны. Но от нынешнего, как ни странно, осталось то самое терпкое послевкусие моря, которое поразило ее на вершине башни. И еще желание.

Запертое.

Сдерживаемое… днем еще сдерживаемое, но ныне барьеры трещали, и Тельма знала, что продержатся они недолго.

— Сама… конечно, самостоятельная… — он добавил пару слов покрепче, и Тельма согласилась, что ситуация располагала. Весь нынешний гребаный день располагал.

Но главное, что дальше ее мнения не спрашивали. Мэйнфорд просто сгреб ее в охапку и поднял.

— Не нашла местечка получше? — он ворчал, потому как тоже устал от молчания и всего дерьма, которое свалилось на них за последнюю неделю.

От тайн.

И слепоты, которая злила. Ведь Тельма чувствовала — разгадка близка. Руку протяни… главное, чтобы эту руку Бездна не сожрала. Зубы у нее остры.

— Зарплату поднимешь — найду… — ей не хотелось больше отстаивать право на самостоятельность. И видят Боги, что нынешние, что Низвергнутые, лестница — хороший повод побыть беспомощной.

Сотня ступенек.

А то и две.

— С зарплатой — это не ко мне…

— Вот так, как с работой — это к тебе, а с зарплатой…

Ступеньки покачиваются, но и мысли не возникает, что Мэйнфорд ее не удержит. Он надежен, куда надежнее скал, и моря, но Тельму волнует не это.

Запах.

Горьковатый, полынный. И еще с толикой табака и горького шоколада… с лакрицей, которую прежде Тельма на дух не выносила, а теперь ей хочется самой пропитаться этим запахом.

Это все откат.

Наведенное. Чужое. И Тельма ведь понимает прекрасно, и про наведенное, и про чужое, но все равно льнет, завороженная и запахом, и теплом.

Силой.

Кто бы мог подумать, что камень способен таить в себе столько тепла.

Нет, спать с начальством — дурная идея… и это даже, если отбросить факт, что Мэйнфорд — сволочь первостатейная… но уютная же сволочь.

И горячая.

Сладкая.

Тельма тянула силу, понимая, что еще больше пьянеет, а чем больше она пьянеет, тем меньше остается желания сопротивляться инстинкту.

Надо.

Чего ради?

Соблюдения эфемерных приличий? Они суть ложь, а потакая лжи приближаешь Бездну. Не так ли было писано во всех книгах, которые называют святыми.

— Ключи, — хрипло попросил Мэйнфорд, остановившись перед дверью.

— В кармане, — Тельме хотелось и смеяться, и плакать. А еще вцепиться в него, когтями и зубами, прокусить толстую кожу, чтобы до крови, чтобы сладость этой крови ощутить на губах.

И силу тянуть.

У него ведь много.

Он поставил Тельму.

— Держишься?

Держится. И опирается на стену, а еще на него, не отталкивая, скорее умоляя не убегать. А ему следует. Ему опасно оставаться.

Только и он не спешит.

В глазах — туман… откуда взялся? Эти ведь глаза обыкновенными были, а теперь вот туман… и рука, которая ищет ключи — обманула Тельма, они не в кармане, в сумочке, а где сумочка она сама не вспомнит. Но главное, что рука эта поглаживает мятую блузку.

Вытягивает.

— Отпусти, — это почти мольба, и Тельме, Бездна ее побери, нравится, чтобы ее умоляют. — Завтра же жалеть станешь…

Быть может. Но когда еще будет это завтра? И она, подавшись вперед, с мурлыканьем, с сипом болезненным, вцепилась ему в губу. Это не было поцелуем.

Укусом.

И кровь оказалась действительно сладкой.

— Бестолковая… — он не разозлился, и сила не отступила, напротив, потянулась к Тельме, обнимая, спутывая сотнею петель. И каждая жгла.

Того и гляди, Тельма сама вспыхнет.

Прямо здесь.

На площадке… не самое лучшее место, но она не способна теперь шевелиться.

— Погоди, — Мэйнфорд не стал искать ключи, и за управляющим, у которого должны бы храниться дубликаты, не пошел. Он просто легонько пнул дверь, и та разломилась…

…завтра скандал будет.

…компенсацию потребуют о порче имущества… и вообще, как Тельме на работу идти, если дверь сломана?

Здравые, в общем-то мысли были сюиминутны. И то, дурное, наведенное, а может, всегда жившее внутри Тельмы, их сбросило. Оно требовало не мыслей — действий.

Содрать плащ.

И пиджак Мэйнфорда. Галстук его нелепый… на таком только вешаться… а Мэйнфорд не сопротивлялся. Мог бы уйти, или спеленать ее, или сделать хоть что-то. А он просто стоял, позволял себя трогать, пусть прикосновения Тельмы и были лишены даже тени нежности.

Она рванула рубашку, и ткань затрещала.

Пуговицы выдирала одну за другой, получая от этого извращенное удовольствие. Она дотянулась до шеи и оставила на ней свою метку. Еще одну — на плече… и потом, кажется, терпение Мэйнфорда иссякло.

Петли силы сдавили.

Полыхнули, опаляя… следом вспыхнула юбка, распадаясь на клочья… и блуза задымила. Стоило бы испугаться, но прикосновение почти воплощенного пламени не вызывало страха.

Напротив, было хорошо.

Правильно.

— Не боищ-ш-шься? — поинтересовался Зверь с желтыми глазами, который слишком долго притворялся человеком. И потому ему, Зверю, было тяжело говорить.

— Нет.

Как можно бояться огня?

Тельма подняла руки, позволяя пламени растекаться по коже… и рыжие плети обвили запястья, поползли выше, сдавили локти, стягивая за спиной. Почти поймал.

Почти удержал.

И все же ослабил хватку. Дыхнул жаром на грудь, и в животе заныло, тяжело, противно… а Зверь просто перекинул Тельму через плечо…