Чтение онлайн

А еще за неделю до того начинала звонить Мэйнфорду.

И сейчас вот-вот объявится, вне зависимости от того, напишет он или нет. Хотя… может, и к лучшему. Нет, Мэйнфорд не настолько безумен, чтобы украсить своим присутствием семейный ужин, но вот пообедать с Джессемин…

В конце концов, она единственная со всех никогда и ни о чем не просила.

Даже когда ей действительно нужна была помощь.

Мэйнфорд потер шею.

Тогда он повел себя по-скотски… и надо бы извиниться, десять лет уже собирается как, а все не переступит через треклятую свою гордость, которая в данном конкретном случае уместна не более, чем стриптиз в Центральном Храме.

Решено.

Сегодня он напишет Джессемин.

И пригласит на обед.

А там уже… глядишь, и расскажет сестрица о своей бывшей подопечной что-нибудь интересное… если и нет, то… не важно.

Медведь смотрел на Мэйнфорда с упреком в разноцветных глазах. Левый был явно из пуговицы сделан и пуговицы дешевой. Оловянная оболочка и кусок цветного стекла. А вот правый… правый глаз был родным. И делали его отнюдь не из стекла. Стекло бы за годы помутнело. Глаз же сверкал ярко, гневно даже.

Мэйнфорд взял в руки игрушку.

Повертел.

Понюхал. Пахло от медведя… как от старой вещи, которую хранили отнюдь не в музейных условиях. И все же сквозь запах плесени, гнилых ниток и подпревшего наполнителя, пробивался тонкий характерный аромат.

Надо же.

И пожалуй, стоило написать не только Джессемин. Впрочем, вряд ли Алиссия письму обрадуется.

До сих пор, надо полагать, сволочью его считает. И не безосновательно.

Алиссия была девочкой из хорошей семьи. С перспективами на успешное замужество, с планами, о которых, как выяснилось, знали все, кроме Мэйнфорда, и надеждами, цинично им растоптанными. Блондинка. Кажущаяся достаточно глупой, чтобы не вызывать опасений, Алиссия собирала плюшевых медвежат. Она и Мэйнфорда называла «своим медвежонком», отчего он начинал чувствовать себя частью коллекции, к слову, довольно обширной.

Об этой коллекции, помнится, даже писали. И Алиссия скупила половину тиража… на память.

Главное не это, главное, что за те полгода, которые длились их отношения — Мэйнфорд наивно полагал их ни к чему не обязывающими — он здорово наловчился разбираться в плюшевых медведях.

Что ж, Боги умели шутить.

— И откуда ты родом? — поинтересовался Мэйнфорд. Медведь, как и следовало ожидать, не ответил. Что ж, и плюшевые игрушки имеют право хранить молчание.

Мэйнфорд потер лапу.

Понюхал пальцы.

И вновь потер. Так и есть, первое впечатление оказалось обманчивым. При всей своей неказистости, медведь был сшит не на подпольной фабрике Третьего округа. Вряд ли на подпольных фабриках использовали поликристаллический мех на основе цвергского горного шелка. И уж точно не пропитывали его альвийскими зельями, не то прочности ради, хотя поликристаллы способны и пожар выдержать, не то с другой какой целью… Алиссия что-то такое рассказывала, про ароматные игрушки.

Или игрушечные ароматы?

Для хороших снов.

Для успокоения.

Для… да и мало ли еще за какой надобностью. На медведе чувствовались и остатки магического плетения, но слишком слабого, чтобы зацепиться.

Мэйнфорд оттянул кожаный ошейник, вывернул… если его предположения верны, то должен быть номер. Или клеймо. Или хоть что-то, за что можно зацепиться.

Он успел.

Он слышал шаги. И то, как открывается дверь, которую он, кажется, вчера попросту высадил. И Тельмин голос:

— Он сейчас приедет…

И все равно не выпустил медведя.

Тринадцать сорок пять. Тройное «V».

Тринадцать.

Сорок пять.

— Что? — Тельма вошла в комнату.

— Ничего. Твой? — притворяться, что медведь сам прыгнул в руки, было поздно, и Мэйнфорд протянул игрушку. — Извини, что без спроса. У меня просто был похожий.

— Да? — глаза ее побелели. И тон этот… конечно, кому понравится, когда его вещи трогают без спроса.

— По-моему, у всех детей были свои медведи, — Мэйнфорд протянул игрушку, которую из рук буквально выхватили. Надо же… этот медведь определенно значит для нее много.

Тринадцать сорок пять.

Алиссия, если звезды станут прямо, подскажет, что означают эти цифры. А если и откажется… Мэйнфорд хмыкнул. Да уж, дело о плюшевом медведе — это именно то, чего ему для полного счастья не хватало.

Медведя Тельма держала крепко. И возвращать на полку не спешила.

И на Мэйнфорда смотрела, с трудом сдерживая злость… а ночью-то иной была. И та, иная, признаться, Мэйнфорду нравилась куда больше.

К счастью, звонок в дверь — Кохэн порой умудрялся проявлять некоторый такт — избавил от дальнейших разговоров.

Это было глупо, брать медведя с собой.

Игрушке не место в сумочке. Да и не та она ценность, на которую покусятся, но Тельме невыносима была мысль о том, что медведь останется в квартире.

В квартире, дверь в которую выбили.

И пусть Мэйнфорд любезно навесил непроницаемый полог, но все равно… дверь починят. Управляющий, получив двадцать талеров за причиненные неудобства — договаривался с ним Кохэн, и был при том предельно вежлив — подобрел и пообещал, что дверь восстановят уже вечером.

Но до вечера оставлять медведя одного…

…разум твердил, что Тельме стоило бы побеспокоиться о сохранности иных вещей, скажем, долговых расписок, которые она не удосужилась отнести в банк.

…или о той папочке с газетными вырезками. Их Тельма собирала годами, и вряд ли подобная находка обрадовала бы Мэйнфорда…

…он сидел рядом.

Близко.

И в то же время — далеко, всецело погруженный в собственные мысли. О чем думает? О вчерашней ночи? О ней, по-хорошему, стоило бы забыть. О Тельме? Или о своих собственных проблемах, которых, надо полагать, у него немало.

Не хватало еще о нем беспокоиться.

То, что случилось вчера… не повторится.

Не с ним.

Пусть кто угодно… наркоман с третьего… или неудачник-актер с пятого, который раз в неделю обходит квартиры, прося денег в долг. Ему не дают, потому что не имеет он привычки возвращать долги.

Незнакомец с улицы.

Гаррет…

Нет, мысль о Гаррете вызвала тошноту, и Тельме пришлось зажать рот рукой.

Никогда больше.

— Все хорошо? — надо же, Мэйнфорд заметил. — Остановиться?