Чтение онлайн

Почему казахи не сопротивлялись? И почему местные руководители продолжали осуществлять столь разрушительную политику? Как показывает эта книга, многие казахи сопротивлялись. В Казахстане, как и в других регионах, пострадавших от голода, в годы коллективизации были массовые восстания, и властям пришлось приложить немало усилий, чтобы их подавить. Мотивация местных руководителей могла быть самой различной. Некоторых принудили к сотрудничеству запугиванием. Другие стремились сделать карьеру в партии. Третьи верили в дело коммунизма, например Шафик Чокин (Шапы Шокин), казах, родившийся в крайней бедности и ставший президентом Академии наук Казахстана. В юности Чокин был представителем режима и в годы голода занимался конфискацией зерна и другого имущества казахов. Его действия получили высокую оценку начальства, и он поступил в Среднеазиатский институт инженеров и техников ирригации (САИИТИ) в Ташкенте (Узбекистан). Там он встретил казахских беженцев, умиравших от голода на городских улицах. Тем не менее Чокин впоследствии вспоминал: «Кто бы мне сказал тогда, что голод дело и моих рук, я не только бы не поверил, но и посчитал за оскорбление, мерзкую клевету». И заканчивал так: «Был уверен: мы несем не просто новый уклад, но и новую, самую справедливую модель жизни» 93 .

Данное исследование опирается на источники и историографию на русском и казахском языках, собранные в ходе длительного полевого исследования в Казахстане и России, включавшего работу с документами в бывших партийных и государственных архивах в Алматы и Москве, а также в региональных архивах в Алматы и Семее. Задействован широкий круг опубликованных источников, в том числе выдержек из газет, этнографических описаний и сельскохозяйственных журналов. Многие из этих материалов, включая и документы бывшего партийного архива в Казахстане (теперь известного как Президентский архив), а также казахскоязычные источники, почти не использовались западными учеными 94 . Эти материалы проливают свет на ряд неизученных аспектов казахского бедствия. Архивные документы показывают, что Сталин был в курсе страданий казахов – ему об этом сообщали несколько раз, в ключевые моменты голода, – а кроме того, демонстрируют жестокость режима в отношении голодающих беженцев-казахов. Знакомство с исследовательской литературой на казахском языке позволяет начать диалог о голоде с казахстанскими учеными, многие из которых публикуются исключительно на казахском, а не на русском. Изучение же таких казахскоязычных источников, как устные рассказы, дает возможность услышать голоса тех, кто пережил голод, – голоса, которые практически не слышны в архивных источниках или мемуарах.

Последний пункт очень важен и показывает ряд важнейших методологических различий между исследованиями казахского голода и некоторых других преступлений сталинского режима, таких как система лагерей, система спецпоселений или даже украинский голод. В случае казахского голода подавляющее большинство жертв были неграмотны, а такие источники, как прошения, на которые историки привыкли опираться, чтобы получить картину происходившего, попадаются крайне редко. Многие исследователи собирали воспоминания об украинском голоде, чему отчасти способствовало расследование украинского голода Конгрессом США в 1980-е годы 95 . Аналогичная деятельность по сбору свидетельств о казахском голоде была гораздо более ограниченной и в целом началась намного позже, когда в живых оставалось уже гораздо меньше людей, переживших голод 96 . К моменту взятия интервью многие из них, в годину бедствия бывшие маленькими детьми, уже находились в преклонном возрасте и с трудом вспоминали события, связанные с голодом 97 . После крушения Советского Союза стали доступны многочисленные мемуары, дневники и письма людей, переживших украинский голод или ГУЛАГ, но не казахский голод 98 . Отчасти причиной этому была разница в уровне грамотности: процент тех, кто мог описывать события по мере их развертывания, был среди казахов существенно ниже. Но, вероятно, свою роль сыграло и более сдержанное отношение к теме голода в современном Казахстане. Тем не менее, создавая настоящую книгу, я стремилась по мере возможности учитывать и собственно казахские источники.

Основанная в том числе на архивных документах и этнографических исследованиях Российской империи и Советского Союза, эта книга обращает особое внимание на трудности, связанные с рассмотрением жизни кочевников через призму оседлого мира. Многие российские и советские чиновники считали поселение казахов на землю «правильным» с эволюционной точки зрения, частью поступательного движения истории, и приветствовали подобную перспективу. Эти чиновники были склонны изображать Российскую империю или Советское государство единственным движителем перемен в жизни кочевников, «современным» оседлым обществом, которое вступило в контакт с «отсталым» кочевым миром. Однако эти наблюдатели обратили внимание и на некоторые изменения в кочевой жизни, произошедшие до запуска Советским Союзом форсированной коллективизации в 1929–1930 годах, на те изменения, важную роль в которых сыграли экологические и экономические факторы. Более того, некоторые из этих изменений, произошедших до коллективизации, не были чем-то новым: например, растущая роль земледелия в жизни кочевников-казахов наблюдалась на протяжении долгого времени, по мере того как кочевники приспосабливали свои методы скотоводства к политическим и экологическим трансформациям. Будучи попыткой понять кочевую жизнь казахов, настоящая книга содержит анализ самих категорий, которые создавали чиновники (таких, как «полукочевой»), и выявляет, чт'o эти категории могут рассказать о жизни кочевников, а также о взглядах на кочевой мир, превалировавших в Российской империи и Советском Союзе.

Настоящая книга выстроена в хронологическом порядке, в ней по очереди рассматриваются важнейшие события и факторы, ставшие причиной голода в Казахстане. Глава 1 посвящена Казахской степи под властью Российской империи. В частности, обнаруживается, что период массовой крестьянской колонизации Казахской степи в конце XIX – начале XX века привел к далекоидущим переменам в жизни кочевников и в экологических характеристиках самой Степи. Эти перемены, как заключается в главе 1, сделали казахов более уязвимыми для голода, что усугубило последствия беспощадной коллективизации, осуществленной советским режимом. В главе 2 рассматривается период с 1921 по 1928 год, изучается то, как советские чиновники и этнографы пытались вписать кочевников-казахов и природу Степи в свои марксистско-ленинские координаты. К 1928 году под влиянием масштабных изменений в Советском Союзе этот плавный период окончился: пастушеское скотоводство было признано экономически отсталой формой производства, к тому же препятствующей дальнейшему развитию казахов как советской нации. В главе 3 рассматривается первый этап натиска властей на кочевую жизнь казахов, натиска в рамках «Малого Октября», той запоздалой социальной революции в стиле Октябрьской, что началась в 1928 году. Здесь показано, как Москва приветствовала и поощряла участие самих казахов в этой кампании, позволявшее начать разрушение казахского общества изнутри. В главе 4 подробно изучается запуск форсированной коллективизации в 1929–1931 годах и выявляется, что он сопровождался более масштабным натиском на культуру и образ жизни кочевого общества. Из этой главы видно, что власти раз за разом игнорировали предупреждения об опасности расширения земледельческого фронтира республики в регионы, подверженные засухе. К зиме 1930/1931 года начался голод. Глава 5 рассказывает о борьбе Москвы за контроль над казахстанско-китайской границей в 1931–1933 годах, когда сотни тысяч голодающих казахов пытались бежать через границу и найти убежище в Синьцзяне. В отличие от западных рубежей СССР, на которых применялись менее жесткие методы контроля, советские пограничники начали стрелять в тех, кто пытался бежать из страны, что привело к ухудшению отношений с республиканским Китаем. В главе 6 изучается кризис беженцев в 1931–1933 годах – событие, вызванное экономическим коллапсом республики и еще усугубившее его. Эта глава показывает, как кризис способствовал тому, что на местном уровне стала распространяться идея национальности, хотя и не всегда в той форме, на какую надеялась Москва. Лишь в 1934 году голод наконец закончился – благодаря некоторому везению (в том числе прекрасной погоде и хорошему урожаю), а также возобновившемуся вниманию ряда столичных государственных ведомств к таким проблемам, как распространение болезней. Заключение посвящено развитию республики после голода. Кроме того, здесь рассматривается вопрос геноцида, а также показано, что именно может поведать нам о других случаях голода, связанного с советской коллективизацией, голод в Казахстане. Эпилог рассказывает, как этот голод увековечивали и вспоминали в Казахстане, ставшем независимым государством.

Карта 2. Зоны растительности Казахской степи и Закаспийской области

В конце XIX столетия более полутора миллионов крестьян из Европейской России переселились в Казахскую степь, что привело к полной трансформации региона и кардинальным переменам в жизни обитавших в ней кочевых скотоводческих народов 99 . Всего за двадцать лет – пик крестьянского переселенческого движения пришелся на 1896–1916 годы – Казахская степь, где с XV века господствовали тюрки-мусульмане, превратилась в полиэтничное и поликонфессиональное общество. В некоторых ее областях казахи стали меньшинством, по крайней мере с этнической точки зрения: к 1916 году в Акмолинской области поселенцы-славяне составляли 59% населения, а казахи – 34%. В некоторых северных уездах этой области произошли еще более яркие изменения – например, в Омском, где численность славян достигла 72%, а казахов было всего 21% 100 .

Переселение славян в Казахскую степь привело не только к демографическим, но и к экологическим трансформациям. Большинство из этих переселенцев сеяли хлеб, и значительная часть Степи оказалась под плугом. К 1916 году северная часть Казахской степи стала важнейшим хлебородным регионом Российской империи, а кочевники-скотоводы во множестве были вытеснены со своих традиционных пастбищ. Произошел исторический сдвиг: земля, раньше принадлежавшая стадам животных и скотоводам, превратилась в регион со смешанной экономикой, в котором, помимо кочевников, жили многочисленные земледельцы.

Заселение Казахской степи крестьянами-славянами было частью более обширного процесса – происходившего в XIX веке движения славян в Сибирь, на Дальний Восток и в Среднюю Азию 101 . После отмены в 1861 году крепостного права многие крестьяне, известные как самовольцы, нелегально переселились в Казахскую степь, ища плодородных земель, которые они могли бы обрабатывать, – переселились, чтобы спастись от бедности и земельного голода – бича крестьянской жизни в некоторых областях Европейской России. В 1889 году Петербург, стремясь регулировать этот поток переселенцев и исходя из уверенности, что славянские колонисты будут играть цивилизующую роль в заселяемых ими регионах, издал закон «О добровольном переселении сельских обывателей и мещан на казенные земли», ставший первой попыткой центрального правительства взять переселение под свой контроль. Закон подтвердил, что сельскохозяйственная колонизация является официальной государственной политикой, и учредил программы переселения в Европейской России, Западной Сибири, а также Акмолинской, Семипалатинской и Семиреченской областях. В 1893 году началось строительство Транссибирской железнодорожной магистрали, в результате чего исчезло одно из немногих остававшихся препятствий к масштабной крестьянской колонизации этих областей, а именно необходимость трудного путешествия через Европейскую Россию на повозке, запряженной быками.

Российские имперские чиновники ожидали, что под влиянием переселенцев-крестьян казахи откажутся от кочевого образа жизни и перейдут к оседлому – Петербург в той или иной степени придерживался этого курса начиная с правления Екатерины II 102 . Власти надеялись, что распространение земледелия «цивилизует» местные народы и сделает земли в регионе более «производительными».

Однако, как показывает настоящая глава, хотя под воздействием массового переселенческого движения казахская практика кочевого скотоводства действительно стала изменяться, эти изменения не всегда соответствовали ожиданиям со стороны Петербурга. Пусть большинство кочевников и стали менее мобильными, но они взяли на вооружение новые стратегии – торговлю и сдачу пастбищ в аренду, что позволяло им сохранять кочевой образ жизни и приспосабливаться к социальным, политическим и экологическим изменениям в Степи. Первая мировая война и опустошительная Гражданская нанесли тяжелый удар по кочевому образу жизни, однако пророчества российских имперских чиновников о грядущем исчезновении такого «анахронизма», как кочевое скотоводство, и его смене оседлым образом жизни не сбылись 103 . В 1924 году, когда новое Советское государство начало делить регион на национальные республики, среди казахов по-прежнему господствовало кочевое скотоводство 104 .

Уже на этом этапе дали себя знать многие факторы, которые ярко проявятся в будущем – при попытках советской власти превратить Казахскую степь в земледельческий регион. На долю поселенцев выпали ужасающие засухи, мороз и голод. Они мучительно приспосабливали привычные для них методы ведения хозяйства к экосистеме Степи. Казахская степь изобильна землей, но значительная часть этой земли была засушливой, засоленной или по иной причине не подходящей для возделывания. Из-за чрезмерного внимания к количеству «избыточной» земли в Казахской степи было трудно оценить всю сложность задачи и увидеть, что плодородные почвы регулярно чередуются здесь со скудными. В 1891 году, после вереницы неурожайных лет, Степное генерал-губернаторство временно закрыло Степь для дальнейшей колонизации 105 . Впоследствии, хотя многие переселенцы решили остаться на новом месте, около 20% прибывших вернулись в Европейскую Россию 106 .

Наследие этой земледельческой колонизации, ее последствия для кочевников-скотоводов, славянских поселенцев и самой Степи отчасти позволяют объяснить масштаб казахского голода 1930–1933 годов, жертвами которого стали полтора миллиона человек, подавляющее большинство которых были казахи. Хотя имеющиеся в нашем распоряжении данные не позволяют провести всестороннее исследование того, как менялись экологические условия в регионе (систематический сбор данных о температуре и осадках в Казахской степи начался лишь в конце XIX века), другие материалы, в том числе архивные и этнографические, позволяют увидеть важнейшие изменения в отношениях между людьми, животными, климатом и окружающей средой 107 . Численность людей и животных стремительно росла, и наблюдатели отмечали, что некоторые источники воды высохли, а плодородие ряда земель истощилось. Поскольку и кочевники, и славянские поселенцы приспосабливались к изменявшимся условиям степной жизни, они установили тесные экономические связи друг с другом, обмениваясь хлебом и скотом. Хлеб стал играть все б'oльшую роль в питании казахов, прежде основанном исключительно на мясе и молоке. Вероятно, их питание в целом стало менее обильным, повысив уязвимость этих людей для голода 108 .