Чтение онлайн

— Я не сделала ничего плохого. — Отвечаю я, вставая с дивана и шагая в направлении своей комнаты.

Пока я иду, я слышу, как она говорит папе, — У неё нет ни малейшего понимания важности моей работы. Абсолютно!

Не сдержавшись, я закатываю глаза. Сколько же раз я слышала эту речь? Что, если бы не она, Единый Мир и всё человечество вымерли бы. Что из-за её революционных открытий человечество больше не чувствует голода, или не размножается без разрешения, или не умирает от смертельных болезней. И что без питательных добавок, таких, как синтамил, человечество до сих пор бы голодало и воевало. На самом деле я ценю это. Разумеется, это так. Я не хочу чтобы люди, которых я люблю, голодали или убивали друг друга за скудную еду. Но мне не нравится, когда мне постоянно тычут этим в нос. Как будто мне нужно во всём с ней соглашаться только потому, что она способствовала спасению человечества. Она по-прежнему моя мама, и она всё ещё может раздражать меня.

* * *

Следующим вечером, мама, дедушка Питер, и бабушка Грейс собрались возле главного экрана в нашей гостиной, чтобы обсудить мои жизненные показатели, которые мама загрузила с моего пластыря.

— Её уровень инсулина определённо скачет, — указывает бабушка Грейс на резкую линию. — А он должен быть постоянным между её утренней и вечерней инъекциями синтамила.

— А уровень глюкозы падает слишком резко, — добавляет дедушка Питер. — Этим можно объяснить головные боли и усталость. Но уровень гидрации в норме, значит, она получает достаточное количество воды.

— Посмотрите на уровень её кетона вот здесь, — говорит мама. — Он не должен быть таким высоким.

Я сижу на диване сжимая подушку и слушаю, как они обсуждают меня, словно я какой-нибудь химический проект.

— Когда была последняя инъекция? — спрашивает бабушка маму.

— Три месяца назад, — отвечает мама. — Так что следующая ей не потребуется ещё три месяца.

Они просматривают экран за экраном, показывающие реакции моего тела каждый час.

— Странно, — говорит бабушка Грейс. — Уровень допамина вышел из нормы вот здесь. Когда это было? Нужно увеличить. — Мама даёт команду на увеличение. — Около восьми часов вечера в пятницу.

Они обе поворачиваются ко мне.

— Что ты делала в это время? — спрашивает мама.

Моё сердце начинает бешено биться, а ладони потеют. Я знаю из биохимии, что допамин — это нейротрансмиттер, который усиливает активность, когда происходит что-то неожиданное и хорошее. Я вспомнила, как сидела рядом с Бэзилом в тот вечер. Как касались друг друга бёдрами, когда нюхали жареного цыплёнка и шоколад. У меня кружится голова при мысли об этом. Спорю на что угодно, что уровень моего допамина в том момент взлетел до небес.

— Понятия не имею, — говорю я, пытаясь изобразить равнодушие. — Может быть, играла в какую-нибудь игру в PlugIn.

— Высвобождающиеся бензодиазепины в её показателях должны подавлять подобные всплески, — говорит бабушка Грейс.

— При условии, что она получает правильную дозу, — уточняет мама.

Бабушка поворачивается ко мне. — Сколько ты сейчас весишь?

— Понятия не имею, отвечаю я.

Она хмурится: — Почему?

Когда я была маленькой, нахмурившаяся бабушка Грейс пугала меня. А сейчас, с прядкой седых волос в её черных, как смоль волосах она выглядела ещё более устрашающей, как будто она готова схлестнуться с озлобленной толпой, громящей больничную аптеку, что она и делала во время войн, если верить дедушке Питеру.

— Я никогда не взвешивалась самостоятельно, — раздражаясь, отвечаю я.

Она не двигается. Не меняет выражения лица. Ничего не говорит. Она просто смотрит на меня, пока я не поднимаюсь с дивана и не плетусь в маленький вестибюль в задней части нашего дома. Между водяными кранами (которые соединены с ветряком на крыше) и туалетом с нашими мочеприёмниками расположен остеклённый шкафчик с месячным запасом синтамила — наших личных коктейлей, разработанных, чтобы оптимизировать функции мозга и тела каждого из нас. Маленькие голубые бутылочки для меня. Красные для мамы. Зелёные для папы. И оранжевые для бабушки Эппл. Каждая снабжена золотой этикеткой с нашими именами. Технически раз в неделю предполагается взвешивание и домашний тест мочи, взятие крови из пальца и анализ волосяных фолликул, чтобы убедиться в удовлетворении всех пищевых потребностей, но мало кто это делает. Кроме маленьких детей, которые продолжают расти. Их дозировка нуждается в постоянном регулировании. Хотя я сопротивляюсь бабушке Грейс и маме, они делают всё это с тех пор, как были написаны эти инструкции, в написании которых они принимали участие. Я подхожу к измерителю и жду появления цифр. Сто двадцать два фунта.

К тому времени, как я возвращаюсь в гостиную, они уже видели мой вес на экране.

— На три фунта меньше, чем нужно, — говорит мама. — Немного странно, но нет особых причин для беспокойства.

— Нет, — протестует бабушка, — это может быть признаком того, что её метаболизм слегка изменился.

Мама и бабушка достают свои Гизмо и начинают подсчёты.

Дедушка Питер закатывает глаза, затем опускается на диван рядом со мной. Он придвигается настолько близко, сто я чувствую запах его лосьона после бритья, напоминающий мне о сосновых деревьях, запрограммированных для декабря. Когда я была маленькой, мне нравилось тереться о его щёку, чтобы его запах остался на моих пальцах.

— В старые времена, — говорит он, — я бы посоветовал твоей маме посадить тебя на гамбургеры и жареную картошку.

Я не могу удержаться от смеха. В дедушке Питере есть что-то такое, от чего людям становится тепло и уютно.

— А что такое жареная картошка?

— Что такое жареная картошка? —Он покачивает головой. — Ммммм. Лучшее, что только можно придумать. Сначала ты берёшь картошку — это такой плод, который рос в земле. Потом режешь её и кладешь эти кусочки во фритюрницу, полную кипящего масла. Они получаются хрустящими снаружи, но мягкими и нежными внутри. Слегка солишь их, отчего вкус немного смахивает на слёзы радости. Затем обмакиваешь их в нечто сладкое и пикантное под названием кетчуп, сделанное из помидоров.

Я пытаюсь свести все эти описания в одно, но моё представление туманное. — У моего знакомого есть маленький аппарат... — я начинаю возбужденно рассказывать дедушке Питеру об изобретении Бэзила, но затем замолкаю.

— И что этот аппарат делает?

— Ничего. Забудь.

— Ты можешь мне рассказать, — дедушка откидывается на подушки и лениво складывает руки на животе, как будто ему не нужно никуда спешить, и нет ничего лучше, чем сидеть и слушать меня.

Хотела бы я все рассказать дедушке. И бабушке Эппл. Им, скорее всего, понравился бы прибор Бэзила, потому что они смогли бы вспомнить все запахи. Но если я скажу им, у мамы появится миллиард вопросов о том, где и когда я его встретила, кто его семья, где они живут и чем занимаются. — Ты бы хотел ещё раз увидеть и почувствовать запах еды?

— Талия! — мама резко поворачивается и смотрит на меня. — Что ты только что сказала?

— Я спросила, хотел бы дедушка Питер ещё раз увидеть и почувствовать запах еды.

Мама и бабушка Грейс обмениваются взглядами.

— Ты отлично знаешь, что теперь мы этого не делаем, — произносит мама.

Я на секунду задумываюсь, затем спрашиваю. — А почему нет?

Мама даже не собирается отвечать на это, но бабушка говорит: — Потому что в этом нет необходимости, не говоря уже о том, что это нелегально.

— Нелегально? — дедушка Питер приподнимает бровь, отчего на его лбу появляются морщинки. — Ты уверена?

— Разумеется, — грубо отвечает бабушка.

— Это подпадает под Универсальный Закон о Защите Питания, — добавляет мама.

— Молодежь называет его жратвуха, — говорит бабушка, и дед смеётся

— Жратвуха? — переспрашиваю я.

— Жратва порнуха, — уточняет бабушка Грейс.

— Мама, — смущённо протестует моя мама.

— Ей семнадцать. Она должна знать, — как всегда прагматично заявляет бабушка. — Но он, — она кивает в сторону дедушки, который хихикает как ребёнок. — Он безнадёжен.