Чтение онлайн

Дальше — нарезка из тренировочного центра. Лук в её руках, спокойная, почти отстранённая точность. Комментарий одного из аналитиков:

— Она не просто хорошо стреляет. Она ведёт себя так, будто делает это всю жизнь. И, судя по всему, так оно и есть.

Затем — кадры, от которых в комнате стало заметно тише: стеклянная преграда, резкий удар, приколоченная стрелой пластина с выцарапанным словом «Внимание». Ведущие напомнили, что этот инцидент стал поворотным моментом:

— Именно тогда публика и спонсоры перестали воспринимать трибутов из двенадцатого как статистов. Они заставили о себе говорить. Причём сделали это вдвоём.

На экране мелькнуло, как Китнисс поднимает лук рядом с Питом, как они выходят вперёд, не прячась, не оправдываясь. Один из ведущих заметил, что в тот момент она выглядела не как напуганная участница, а как человек, готовый принять последствия.

— И, конечно, — продолжили они, — нельзя не упомянуть стычку с трибутами из четвёртого дистрикта. Пока её напарник контролировал ситуацию физически, она сохраняла холодную голову. Ни истерики, ни паники. Только расчёт и наблюдение.

Последним показали фрагменты интервью: Китнисс на сцене, неловкая, резкая в словах, но подкупающе честная. Ведущие подчеркнули, что именно эта неотполированная искренность сыграла ей на руку.

— Она не пыталась понравиться. И именно поэтому понравилась.

Пауза затянулась ровно на секунду дольше, чем нужно. Потом на экране вспыхнули цифры.

11.

Эффи резко выдохнула, прижав ладони к груди.

— Одиннадцать! — почти пропела она. — Это… это великолепно!

Хэймитч лишь кивнул, не сводя глаз с экрана.

— Почти максимум, — сухо заметил он. — И более чем достаточно, чтобы её запомнили.

Эффи заговорила не сразу. Экран уже погас, в гостиной воцарилась тишина, и именно в этой паузе стало ясно, что она собирается сказать нечто совсем не по протоколу.

Она выпрямилась, машинально одёрнула жакет — жест привычный, почти автоматический, — но руки всё равно дрожали. Эффи заметила это и тут же сцепила пальцы, словно пытаясь удержать себя в привычной, аккуратной форме.

— Ну что ж… — начала она с той самой светлой, отрепетированной интонации, которая обычно звучала у неё перед поездами, церемониями и официальными улыбками. Но голос предательски сорвался уже на втором слове. Она кашлянула и попробовала снова. — Я просто хотела… сказать вам кое-что. Пока ещё есть время.

Она посмотрела сначала на Китнисс, потом на Пита. Не оценивающе, не как куратор — а как человек, который вдруг понял, что эти двое стали для него чем-то большим, чем просто «трибута из двенадцатого».

— Я знаю, — быстро продолжила она, словно боялась передумать, — я знаю, что всегда говорю слишком много, и, возможно, не о том. Про манеры, про внешний вид, про то, как важно держать осанку и улыбаться… — Эффи выдавила слабую улыбку. — И, поверьте, я всё ещё считаю, что осанка имеет значение.

Она вздохнула, глубоко, неровно.

— Но за всё это время… — она обвела жестом комнату, словно включая в это «время» и поезд, и примерочные, и вечера перед экраном, — вы стали для меня не просто обязанностью. Вы… — она запнулась, подбирая слово, которое не звучало бы слишком откровенно. — Вы стали мне дороги.

Эффи сглотнула. Её взгляд на мгновение ушёл в сторону, будто она пыталась не думать о том, что будет дальше. О том, что она прекрасно знала, чем всё это обычно заканчивается.

— Я не питаю иллюзий, — сказала она тише. — Я понимаю, как всё устроено. Понимаю, что… — голос дрогнул сильнее, и она уже не стала это скрывать, — что как минимум один из вас не вернётся. А если вернётся второй… — она покачала головой, — он уже никогда не будет тем, кем был раньше.

Для Эффи это признание было почти подвигом. Всю жизнь она училась не смотреть слишком глубоко, не задавать лишних вопросов, не позволять себе думать о цене праздника. Но сейчас это не получалось. Слишком близко. Слишком лично.

— И всё же… — она расправила плечи, словно собирая последние силы, — если уж кому-то и под силу бросить вызов этим шансам, то это вам. Вы — невероятные. Оба. По-своему, но именно поэтому — такая сильная команда.

Она улыбнулась сквозь слёзы — искренне, без привычного лоска.

— Я горжусь вами, — сказала Эффи почти шёпотом. — Правда. И… — она нервно рассмеялась, вытирая щёку тыльной стороной ладони, — простите, я обещала себе не плакать. Это так… непрофессионально.

Слёзы всё равно покатились. Она не стала их сдерживать.

— Удачи вам, — наконец произнесла она. — Самой-самой настоящей удачи. Вы уже сделали больше, чем от вас кто-либо ожидал. Вы — молодцы.

Эффи шагнула к двери, потом обернулась в последний раз, словно хотела ещё что-то добавить, но слов уже не осталось. Она лишь кивнула — резко, почти по-деловому, — и вышла.

Дверь закрылась мягко, без хлопка.

Хэймитч дождался, пока за Эффи закроется дверь. Некоторое время он молчал, словно собирался с мыслями, а может — просто решал, стоит ли вообще что-то говорить. Он стоял, слегка сутулясь, опираясь плечом о стену, и Пит впервые за всё время заметил, насколько он выглядит уставшим. Не пьяным, не небрежным — именно выжженным изнутри.

В руках у него всё ещё была кружка с кофе. Он посмотрел на неё так, будто ожидал увидеть там что-то покрепче, хмыкнул и поставил на стол.

— Ладно, — сказал он наконец. — Теперь моя очередь быть тем самым «реалистом», который портит всем настроение.

Он поднял глаза на Пита и Китнисс. Взгляд был тяжёлый, мутный, словно за ним стояло слишком много воспоминаний, которые никогда не удаётся до конца утопить — ни в алкоголе, ни во сне.

— Я не буду желать вам удачи, — продолжил он ровно. — Этим тут и так все занимаются. Удача — штука капризная. Сегодня она с вами, завтра — уже нет. А вот выживание… — он сделал паузу, подбирая слово, — это работа.

Хэймитч провёл рукой по лицу, словно стирая с него усталость, но жест вышел нервным, резким.

— Я знаю, как это выглядит со стороны, — сказал он. — Говорят, победа на Играх — это шанс. Билет. Новая жизнь. — Он коротко усмехнулся. — Чушь.

Он не стал вдаваться в подробности, но этого и не требовалось. По тому, как он говорил, по тому, как избегал прямого взгляда, было ясно: цена его собственной победы была слишком высокой. Настолько, что расплачиваться за неё он продолжал до сих пор — каждую ночь, каждый раз, когда тянулся за бутылкой.