Голос крови
Шрифт:
– А музей ему что-нибудь заплатил за эти картины?
– Нет, вот это-то и забавно. Это был в чистом виде дар. Все, что получил Королев, – торжественный обед и море славословий.
Волшебные светляки меркнут.
– Mierda, – констатирует Нестор. – Если он не получил за них денег, то я вообще не знаю, есть ли здесь преступление. Нужно спросить.
– И я не знаю, – говорит Джон Смит. – Но в любом случае это обалденный сюжет. В смысле, там все были: мэр, губернатор, Морис Флейшман, все майамские шишки – и старались друг друга перещеголять, облизывая этого мошенника. Это мне напоминает «Ревизор» Гоголя. Вы чита… В общем, отличная пьеса.
:::::: Нет, дорогой бледнолицый американо, я не чита… …:::::: Но досада Нестора тут же испаряется. Занятный он парень, этот Джон Смит. Нестор еще не встречал человека, по всей природе столь не похожего на него самого. В Смите нет ни грана латино. И копом его тоже представить нельзя, даже на три секунды. В нем сквозит какая-то вялость и мягкость. Такой человек – трудно вообразить в нем даже ту невеликую агрессию, которой требует Полицейский взгляд.:::::: И при всем этом он, американо, – моя единственная надежда устоять против волны, поднятой моим собственным народом и моей собственной семьей, и не кануть в ней.::::::
Они подъезжают к «Острову Капри», и Нестор с трудом узнает место. При свете дня все кажется мелким, серым и мертвым. Что здесь вообще могло показаться роскошным? Никакого блеска… дешевая забегаловка, да и все. Слава богу, вон и его «камаро».
Нестор еще раз благодарит Джона Смита и обещает узнать, что сможет, о русском. Выбираясь из машины, он ловит себя на странном ощущении. Через секунду Джон Смит уедет и покинет его, Нестора Камачо. Покинутость – вот что он почувствовал… и это настроение стало расползаться по всей его нервной системе. Вот как, странно. Мелькнуло безотчетное желание попросить американо немного задержаться… ну хотя бы до начала дежурства в морском патруле. Я один!.. и никогда в жизни не был так одинок! Дежурство, однако, все только усугубит. Прошлым вечером к окончанию дежурства его «товарищи», «братцы» смотрели на него так, будто жалели, что его видят. И это в первый же день после заварушки с мужиком на мачте. А сегодня они будут недоумевать, почему он не может поступить достойно… и просто рассеяться в воздухе… как делают все приличные изгои общества.
:::::: Ай, да поди прыгни в реку и утопись, жалкий maric'on! [21] :::::: Люди, поддающиеся жалости к самим себе, всегда вызывали у Нестора презрение. Дойдя до такого, теряешь последнее достоинство. И вот он сам, Нестор Камачо, соблазняется порочной легкостью отказа от борьбы – от возни со всей этой сволочью, – сдается и почти надеется, что его окончательно сомнут. Но ведь это будет конец страданиям, разве нет?
Вообще говоря, смерть от воды должна нести свое умиротворение… когда уже минует шок от того, что больше не сможешь дышать, не сделать ни вдоха. Но у него первый шок уже миновал, так ведь? Для чего он остался жить? Ради семьи? Друзей? Своего кубинского происхождения? Любимых людей? Большой романтической любви всей жизни? Или ради одобрения Джона Смита? От этой мысли Нестора разбирает смех… язвительный смех. Джон Смит будет чрезвычайно рад, если Нестор окончательно потонет. Ведь тогда из этого паскудства выйдет еще одна трогательная статья о человеческих судьбах. Нестор живо представил гримасу фальшивой искренности на лице Джона Смита, будто тот все еще стоял перед ним.
21
Педик (исп.).
Коварный мосластик WASP! Статья любой ценой… вот цена его искренности… Вот проступают и другие лица… отчетливо… отчетливо… на миг лица вдоль ограждения моста на эстакаде Рикенбакера. В этот миг – женщина за сорок… никогда в жизни Нестор не видел столько ненависти в чужих глазах! Он плюет в него. Она бесится. Будто пытаясь прикончить Нестора, жжет его смертельными лучами из глаз, глубоко сидящих на ее искаженном лице. Злобные гиканья несутся к нему со всех сторон, в том числе снизу, с лодок и катеров, что подошли с единственной целью: сбросить Нестора с мачты. И вот… а это… еще… кто?
:::::: Ну, это же Камило-Эль-Каудильо! Вот он, прямо передо мной, руки вальяжно сложены над пузом… а вот моя напыщенная мать, осыпающая меня сочувствием, пусть даже слово Эль Каудильо для нее равнозначно Писанию… Йея и Йейо – ха!:::::: Так все живущие поколения Камачо видят в нем Последнего Предателя… Свойственник дяди Андреса Эрнан Луго, взявший на себя миссию на дне рождения Йеи прочесть Нестору нотацию… Отец Руиса в кондитерской, поворачивающий голову на сорок пять градусов, чтобы бросить через губу: «Te cagarste». – «Ты все обосрал, так? И сам обосрался»…. и а-а-а-а, это мистер Руис опять сидит прямо перед Нестором, спиной к нему, и выплевывает слова углом рта, сияя лысой макушкой. И все они, вся шарага, порадуются, если Нестор пропадет… кто-то, как его семья, – тому, что пятно позора смыто с них навеки, другие, как мистер Руис, – тому, что могут теперь всем рассказывать такие захватывающие и безбожно перевранные истории… «Смотрю, крадется, в темных очках, думает, я его не узнаю…» И вы, сеньор comemierda Руис, вы тоже, видать, будете смазывать все это сочувствием… О, как бы вам хотелось, чтобы я сейчас уплыл по течению и откатная волна утащила бы меня на дно… что ж, провалиться мне, не дождетесь!
Вам всем такой исход пришелся бы ой как по вкусу, и это меня по-настоящему бесит! Простите, но я вас не осчастливлю! А если недовольны, претензии не ко мне. Предъявляйте их мистеру Руису с его te cagarste на утренней заре. А потом, окажите любезность, идите на хер!
– Вы, может, думаете, такое смешно, – говорит Евгений Ахахаах, Нестор не расслышал фамилию, – но я должен спросить вам вопрос. Что вы понимаете в искусстве?
Нестор теряется. Он почти отчаялся. Время три пятнадцать дня. Через сорок пять минут заступать на службу. Он пришел уже по третьему объявлению за три часа… и в этой квартире он просто должен остаться. Пополам с этим длинным и мосластым, немного сутулым русским он вполне может ее снимать… и ему необходимо ее снять! Еще одну ночь вроде прошлой, когда ему не осталось иного, как только согласиться, чтобы его подобрали с улицы, будто бездомную кошку, и кто – журналист Yo No Creo el Herald! – Нестор просто не переживет. С Евгением они беседуют в убогой передней, разделяющей две тесные жилые комнаты… В переднюю втиснуты малюсенькая замызганная кухонька, малюсенькая замызганная ванная и стандартная дребезжащая входная дверь в алюминиевом переплете, какие всегда стоят в дешевых съемных квартирах типа этой. Евгений, стало быть, «художник-график». Квартиру, в которую ищет компаньона, он называет «студией». Нестору неведомо, что такое «художник-график», но художник есть художник, и он живет и работает в студии… И вот он спрашивает: что он, Нестор, понимает в искусстве? Что он понимает в искусстве?! У Нестора падает сердце.:::::: !Dios m'io! В разговоре об искусстве я пас на второй фразе. Нет ни малейшего смысла притворяться. Проклятье! Лучше уж, глядя ему в глаза, встретить свою участь как мужчина.::::::
– Что я понимаю в искусстве? Сказать по правде… ничего.
– Ур-ра! – восклицает Евгений.
Вскидывает кулак к плечу и, как американский атлет, выталкивает его вверх, распрямляя локоть.
– Хотите половину студии? Она ваша, мой друг!
Видя ошарашенное лицо Нестора, он продолжает:
– Графика сегодня не в лучших временах, и я не могу снимать эту студию одним. Последний, кого я тут хочу видеть, это кто думает, будто понимает в искусстве, кто хочет говорить об искусстве, и потом он начинает мне советовать!
Евгений закрывает глаза ладонью и качает головой, потом снова смотрит на Нестора.
– Поверьте, для меня нет судьбы страшней. Вы полицейский. Как бы вы понравили, если кто-нибудь придет, и он думает, что знает «про копов» или он хочет знать про копов, и вы ему должны рассказать… Вы через неделю в сумасшествии!
Кроме того, Евгений не хочет жить среди русских на Санни-Айлз или в Халландейле. Они тоже выводят его из себя. Здесь, в этой студии на Коконат-гроув, ему спокойнее. И никому не помешает, что Евгению нравится работать за полночь: ночью Нестор на дежурстве.
:::::: Превосходно!:::::: про себя констатирует Нестор.:::::: Мы оба чужаки, ты из России, я из Хайалии. Может быть, нам удастся не пропасть в Майами.:::::: Он тут же выписывает Евгению чек, показывает полицейский жетон и предлагает записать номер жетона. Евгений жмет плечами и говорит:
– Да ни к чему…
Похоже, ему тоже не терпится с кем-нибудь разделить эту студию.
Об этом Шеф никогда не говорил ни с кем… ни с кем… Не дурак же он, в конце концов. Люди скорее станут говорить про собственную половую жизнь – среди копов многих порой просто не заткнуть, – про свои доходы, или про неудачный брак, или про свои грехи перед Богом… хоть о чем, только не о своем статусе в этом мире… о положении в общественной иерархии, авторитете или его катастрофическом отсутствии, об уважении, которое им оказывают, или о том, которого не оказывают, о своей зависти и неприязни к тем, кто просто купается в общем поклонении, куда бы ни направил стопы…
Все это проносится в голове Шефа в единый миг, пока его водитель сержант Санчес тормозит служебный «Кадиллак эскаладу» перед зданием мэрии. Мэрия Майами – до странности небольшое белое здание, одиноко стоящее на прямоугольнике бывшей свалки площадью в пол-акра, вдающемся в воды Бискейна. «Эскалада» при этом – здоровенный громила, черный, с тонированными стеклами и без единого указания на то, что это полицейская машина… если не считать низкой поперечной балки наверху, усаженной прожекторами и мигалками, да лампочки размером с монету на приборном щитке, испускающей зловещие рентгеновски-синие лучи. Едва они останавливаются, Шеф проворно спрыгивает с переднего пассажирского сиденья… с переднего, рядом с водителем. Меньше всего ему хотелось бы, чтобы люди думали, будто он – старый хрыч, которого нужно возить. Как и многим мужчинам в середине пятого десятка, ему хочется выглядеть молодым, спортивным, сильным… И вот он спрыгивает, воображая себя львом, или тигром, или леопардом… в общем, олицетворением грациозной мощи. Какое зрелище! В любом случае он уверен, что зрелище – высший класс… ведь спросить кого-нибудь вряд ли получится, верно? На нем темно-синие, военного кроя рубашка, галстук и брюки, черные туфли и темные солнечные очки на пол-лица. Без пиджака: ведь это Майами, десять утра, сентябрь, космическая синяя лампа висит высоко в небе, и на улице уже плюс восемьдесят восемь по Фаренгейту. Шею, которая, как он полагает, кажется людям толстой, как древесный ствол, обрамляет… с двух сторон по четыре золотых звезды на синем форменном воротнике… созвездие из восьми светил общим счетом… а над этим озвёзженным древесным стволом Шефово… темное лицо. Шесть футов четыре дюйма ростом, двести тридцать фунтов весом, с широченными плечами и несомненный афроамериканец… и начальник полицейского управления.