Чтение онлайн

Здесь в разговор вмешался Толлебен. Никакой закон о социалистах уже не поможет. Толлебен требовал большего. Он видел спасение единственно в отмене всеобщего избирательного права, в государственном перевороте. Он так громко и решительно настаивал на государственном перевороте, как будто его устами заявляла о себе воля целого класса. Ланна не мог оставить без внимания заявление своего подчиненного. Но вместо ответа он шутя спросил Терра, какое бы это произвело впечатление.

– Очередь за вами, - сказала графиня Алиса, видя, что он колеблется. Все насторожились: молодой Ланна устремил тусклые глаза на сестру и ее загадочного соседа.

Терра несколько секунд не в силах был выдавить из себя тот смелый ответ, которого от него ждали; затем, подняв брови, с воодушевлением:

– Все пришли бы в восторг от такого мероприятия высочайшего повелителя. Отважный прыжок в бездну более, чем что бы то ни было, удовлетворяет эстетическое чувство.

Воодушевление, соединенное с почтительностью, - вот все, что можно было заметить у говорившего; однако слушатели казались смущенными и молчали; Толлебен с содроганием отодвинул свой стул от Терра.

Неожиданно для всех послышался голос молодого Ланна:

– Присоединяюсь к вашему мнению.
– Он протянул бокал, чтобы чокнуться с Терра, который откликнулся с готовностью.

Статс-секретарь, оставив без внимания выпад сына, строго и решительно выпрямился. Он очень много и поспешно ел за обедом, и ему было полезно принять такое положение.

– Я готов скорее бросить все, - изрек он и отбросил десертную ложку, чем советовать его величеству резкую перемену политического курса.
– Он перевел дух.
– Наоборот, - продолжал он, - кто знает Европу, а мы, дипломаты, ее знаем, тому ясно, что известные, у нас еще не осуществленные, уступки требованиям демократического духа времени совершенно неизбежны и нам их тоже не миновать.

Толлебен оцепенел. В наступившей тишине графиня Альтгот кивком приказала слугам, чтобы они подождали с кофе и временно удалились. Графиня Ланна с легкой улыбкой, застывшей на губах, смотрела так пристально в глаза отцу, словно от чего-то предостерегала его. Он жонглировал фруктовым ножом и размышлял. Тут из полумрака соседней комнаты вынырнула и остановилась на пороге приоткрытой двери фигура сухощавого человека, одетого в черное; у него была седеющая голова, гладко выбритое лицо, острый нос, сжатые губы; правую руку он заложил за отворот сюртука, причем плечо сильно вздернулось, - а впрочем, не был ли старик горбат? Створка двери медленно раскрылась, вновь пришедший отвесил поклон с подозрительным и сердитым видом. Глазами ночной птицы он, сощурившись, всмотрелся в освещенный круг стола, склонился еще ниже, снова опустил веки и отступил назад: дверь за ним затворилась.

Ощутил ли граф Ланна его присутствие? Он изменил тон.

– Я ни в какой мере не собираюсь, - сказал он твердо, - посягать на существующий благодетельный порядок.
– Он вполне успокоил слушателей.
– Я чувствую в себе достаточно силы, чтобы остаться господином положения.

– И офицеры по-прежнему будут считаться высшим сословием?
– поспешила удостовериться фрейлейн Кнак.

– Я хочу покорнейше просить о том же, - ввернул ее отец.

– "Вот мой надежнейший оплот". Эти слова его величества решают вопрос, - строго сказал статс-секретарь.
– С другой стороны, - переходя к болтовне, - боже мой, неужели невозможно и предосудительно попытаться внушить поборникам новых идей уважение к нашему твердому, но суровому режиму? Нам бы следовало научиться представлять его миру в более гуманном свете, и мир был бы нам признателен.

– Революция во вкусах, - заметил иностранный дипломат, тонко улыбаясь.

Ланна тоже перешел на шутливый тон.

– Ну, не совсем. Дело попросту в...

– Оформлении, - подхватил промышленник Кнак.

Ланна наморщил лоб; он не знал такого слова, но постарался запомнить его.

– Этого недостаточно, - заметил он, обращаясь к Терра.
– Культурные люди среди нас вправе ожидать большего.

– Так называемые культурные люди, - вмешался Толлебен, и по его тону можно было опасаться дерзости, но Ланна перебил его.

– К каковым и я причисляю себя, - вставил он резко. И снова обращаясь к Терра: - Мы еще потолкуем о моей системе. Я всегда считался с мнением интеллигентной молодежи. Может быть, в Либвальде?
– прибавил он после краткого размышления.

Терра поклонился.

– Вы приглашены, - подчеркнула его соседка.

Терра растрогался чуть ли не до слез: здесь царила благосклонность, и навстречу ему раскрывались объятия. При столь непривычной ситуации ему пришлось напрячь все силы, чтобы ответить, как всегда остро, лаконично и двусмысленно. Он что-то сказал о неожиданном счастье, какое выпадет в Германии на долю разума, если благодаря его сиятельству разум в виде исключения не будет противоречить существующему порядку. Свою признательность разум выразит тем, что поддержит существующий порядок.

– Все сказано одним именем: Ницше!

Имя не сказало ничего, никто о нем не слышал, но Ланна постарался запомнить его. Терра, подождав немного, повторил:

– Ницше!

– Что за притча?
– в рифму произнес Толлебен, и это разрядило атмосферу, все засмеялись.

Фрейлейн Кнак хлопала в ладоши. Альтгот смеялась от души, Толлебен хихикал высоким, злым голоском, Кнак ржал, дипломат улыбался только из вежливости, а Мангольф хохотал искусно, пылко и вызывающе. Он держался за живот, проливал слезы и так весь расцвел, молодой, интересный и энергичный, что никому и на ум не пришло бы упрекнуть его в измене другу. Даже Терра не подумал об этом; он видел только заразительное веселье, к которому теперь присоединился и Ланна, и даже, вполне естественно, его дочь. Терра плавал в море смеха; чтобы не захлебнуться, он вбирал в себя воздух; и вдруг захохотал громче всех.

– Ну, будет, - сказал Ланна, запыхавшийся, но довольный, и встал из-за стола.

Двери раскрылись, веселый разговор рассыпался по отдельным группам в гостиных. Толлебен и Кнак очутились рядом.

– Не курите это зелье, - покровительственно сказал богач.
– Мое лучше. Будьте ко мне внимательны, тогда сможете получать его хоть ежедневно.

Чиновник заржал:

– Так и быть, возьму у вас сигару.

– Даже и деньги, - добавил Кнак.
– Что бы там ни было, вы остаетесь человеком старой школы, консерватором до мозга костей. Но что вы скажете о вашем начальнике?

У Толлебена кровь прилила к голове.

– Ваш намек на взятые взаймы деньги...

– Тсс...
– прошептал Кнак, движением плеч указывая на вынырнувшего откуда-то Мангольфа, и Толлебен притих.

– Ваш начальник позволяет себе выкидывать рискованные коленца, - снова начал промышленник, - Как бы он не оступился!

– А его демократические идеи!
– Толлебен многозначительно завел глаза.

– Он дальновиднее вас: демократические идеи кое в чем обоснованы, заявил Кнак.
– Такие люди, как я, должны в конце концов получить доступ ко двору, пусть родовитые фамилии хоть на стену лезут.
– Кнак загорелся.
– А ордена! Неужели высшие всегда будут доставаться вам?

Дочь услышала его. Мангольфу удалось увлечь ее за одну из ширмочек, и он решительно повел на нее атаку; он встал из-за стола с более ясными намерениями, чем до обеда. Внутреннее влечение неудержимо толкало к нему фрейлейн Кнак; но она боялась непоправимого. Стремительно выскочила она из-за своего прикрытия.

– Папа, имей в виду, у моего будущего супруга непременно должна висеть на шее побрякушка!
– Жеманясь и резвясь, сорванец спрятался под крылышко отца.

Мангольфу оставалось только наблюдать из-за ширм, как Кнак держал ее в отеческих объятиях перед носом Толлебена, словно желая придать тому решимости. Кнак, который пользовался скрытой помощью бедного личного секретаря не меньше, чем сам Ланна, предал и покинул его, точно так, как всегда будет поступать с ним Ланна в критическую минуту. Белла Кнак ускользнула от него, подобно Алисе Ланна. Перед выскочкой, обладавшим только талантом, неколебимо стояла стена единомышленников, соратников и соучастников власти. Никаким самым смелым штурмом ты не одолеешь ее, долголетней службой ты незаметно проберешься в их твердыню, но ты не победишь, тебя только будут терпеть! Во рту у Мангольфа был вкус желчи; он искал лишь благовидного предлога выбраться из-за ширм, как вдруг подошедший слуга попросил его к его сиятельству.